Андрей КЛИМЕНКО, Татьяна ГУЧАКОВА, «Я», Таврический институт регионального развития, г. Ялта. «Киевская Русь тепло воспринималась народной памятью. Никакой другой период истории не воспринимается в русском фольклоре с такой симпатией, как киевский. В ней должно было быть нечто, заставляющее людей забыть её негативную сторону и помнить лишь достижения. Это „нечто“ было духом свободы — индивидуальной, политической и экономической, — который преобладал в России этого периода, и по отношению к которому московский принцип полного подчинения индивида государству представлял разительный контраст…».
Натолкнувшись на этот вывод выдающегося российского историка, мы убедились, что «исторические гены» — не просто наша гипотеза. Они действуют. Значит — они есть?
продолжение, начало здесь
Смыслы древнего Киева
…Задача Науки лишь в том, чтобы своевременно предупредить сограждан о вероятных вариантах развития событий, а дело Политики — найти оптимальный выход из возможных, но необязательных, т. е. не предначертанных, коллизий.
Л. Н. Гумилев
Статус Киева.
Вольный город
1.
Возвращаясь к экономике, попытаемся представить, как выглядел основной «бизнес» Киевской Руси, как торговые контакты с Византией оказали влияние на тип ее экономики, на роль городов, на социально-политические и исторические процессы.
Киев тогда выглядел как большая верфь, большой сортировочный склад с большим портом и военной базой. И, конечно, большой рынок…
(ГВ) Византия с её развитой торговлей и ремеслами, — пишет Г. В. Вернадский, — выгодно выделялась на фоне аграрной и феодальной Европы. Не «натуральное хозяйство», а «монетарная экономика» господствовала в Византийской империи. Русь тоже являлась частью византийского мира, кроме того, что она была непосредственно связана с торговлей с Востоком.
В любом случае, в Киевской Руси, как в Византии, монетарная экономика превалировала над натуральным хозяйством. И, в отличие от Запада, не феодальное поместье, а город был главным фактором экономической и социальной эволюции страны.
Картина того, как осуществлялась русская торговля с Константинополем в десятом веке, — пишет Г. В. Вернадский, — может быть получена из сочинения Константина Багрянородного «De Administrando Imperio». Согласно ему, существовало регулярное расписание для сбора товаров и их отправки.
В ноябре киевский князь и члены его дружины начинали объезд славянских племен для сбора дани (полюдье).
Из других источников мы знаем, что главными товарами в русской экспортной торговле в это время были меха, воск и рабы. Все это доставлялось киевскому князю во время посещения платящими дань племенами. Некоторые из них, как известно, платили деньгами.
Князь и его дружина проводили таким образом всю зиму, с тем, чтобы возвратиться в Киев в апреле.
Одновременно славяне, живущие в верховьях Днепра, начинали делать лодки из выскобленных стволов деревьев, и уже весной, когда озера и реки освобождались от льда, их перегоняли в Киев и продавали «русским», т. е. князю, его свите и киевским купцам. Затем лодки оснащали уключинами и загружали. Мы можем легко вообразить лихорадочную деятельность по сбору флотилии, в которую, очевидно, вовлекались тысячи людей.
Каждый год в апреле и мае Киев выглядел как большая верфь, где кипела работа. Как только все было в состоянии готовности, флотилия двигалась вниз до днепровских порогов. На обратном пути (не описанном Константином) русские везли более деликатные товары — шелковые ткани, специи, вина и фрукты.
Предполагая, что лодки русской флотилии десятого века имели сходство с мореходными казацкими лодками и что ежегодная флотилия насчитывала не менее пятисот единиц, общий объем перевозимого груза должен был составлять порядка десяти тысяч тонн. А если предположить, что половина объема использовалась для транспортировки «живого товара» — рабов, или иных целей, то при самом скромном подсчете собственно товар весил около пяти тысяч тонн.
Это — небольшой объем груза по нашим меркам. Однако он весьма впечатляет при сравнении с общепринятыми стандартами практики средневековья.
Даже в четырнадцатом и пятнадцатом столетиях общий товарный объем годичных перевозок из Италии в Германию через Ст. Готтарский перевал — один из основных путей европейской континентальной торговли в средние века — обычно составлял 1250 тонн.
В десятом веке западная морская торговля не могла представить чего-либо схожего с русско-византийской торговлей. Размеры русской зарубежной торговли были значительно выше западноевропейских объемов этого периода.
Здесь много поводов для аналогий и рефлексий, однако, отметим, что размеры русско-византийской торговли были намного больше западноевропейских.
Киев того времени не просто имел и контролировал естественный торговый маршрут, но и создавал его наполнение путем сбора дани с подчиненных ему территорий.
При этом в Киеве находился центр логистики, центр судостроения, центр финансов, центр обеспечения безопасности.
Отметив «монетарную экономику», обратим внимание на то, что «город был главным фактором экономической и социальной эволюции страны» уже тогда.
Прервав хронологическую последовательность изложения, скажем, что «особая роль города» — это отличало Киев в периоды его расцвета. Но, даже в периоды упадка и провинциальности Киева, его тогда призрачной «особой роли» опасались все государства, в состав которых входила современная Украина...
Статус Киева в период Киевской Руси был сродни статусу великих городов античности, и, даже будучи частично или полностью утраченным, этот статус не был забыт, а оставался — в мифах, легендах и летописях, в исторических трудах разных эпох — некоей планкой, критерием, базой для сравнения.
2.
(ЛГ) За четверть века спокойной жизни (при Владимире) города набрали такую силу, — пишет Л. Н. Гумилев, — что князья-правители всецело зависели от их поддержки, а следовательно, должны были исполнять волю своих подданных.
(ГВ) Г. В. Вернадский продолжает: Любая попытка подсчитать пропорцию городского населения в Киевской Руси должна быть только гипотетической.
В источниках того периода упоминается около трехсот городов. Большинство из них, безусловно, были маленькими поселениями, но среди них были и большие города, если судить по стандартам того времени.
Совокупное население трех крупнейших городов — Киева, Новгорода и Смоленска — составляло, видимо, не менее четырехсот тысяч человек.
В целом городское население Руси в конце двенадцатого — начале тринадцатого веков едва ли было меньше миллиона.
Если мы примем цифру в 7 500 000 для всего населения, то городское население составит 13% от общего количества, что значительно выше аналогичной доли в московский период и соответствует ситуации в конце девятнадцатого века.
Если благосостояние высших классов в значительной степени зависело от внешней торговли, то жизнь массы населения в большей степени была связана с внутренней торговлей.
Исторически внутренние торговые связи между городами и отдаленными регионами Руси предшествовали развитию внешней торговли. Торговля между Киевом и Смоленском происходила ещё до установления регулярных торговых отношений между Новгородом, Киевом и Константинополем. Историю отношений между Новгородом, с одной стороны, и Киевом и Суздалем — с другой, невозможно правильно понять, не принимая во внимание зависимость северного города от поставок южного зерна. Торговля железом и солью была также результатом различий в экономической географии Руси.
Социальную важность внутренней торговли в Киевской Руси наилучшим образом можно оценить, исследуя роль рыночной площади в жизни города и окружающих его сельских районов.
Рыночная площадь обычно представляла собой обширную территорию, окруженную лавками и складами. Палатки и лотки заполняли часть площади между ними. Весы, проверенные представителями городских властей, за небольшую плату предоставляли как продавцам, так и покупателям. Раз в неделю, обычно по пятницам, крестьяне привозили свою продукцию на продажу, и рыночная площадь превращалась в ярмарку.
Все это относится к торговой природе рыночной площади как таковой.
Но в Киевской Руси она равным образом была связана с политической жизнью и управлением.
Именно на рыночной площади делались все официальные объявления. Согласно «Русской Правде», если в городе или окрестностях ловили вора, то заявитель должен был, прежде всего, объявить об этом на рыночной площади — это являлось первым шагом в тяжбах такого рода, без чего ни один судья не будет начинать разбирательство.
На городских рынках народ собирался на вече, особенно в тех случаях, когда горожане были недовольны князем, и вече созывалось оппозицией. Именно для того, чтобы не позволить оппозиционному вече накапливать силы, князь Изяслав I перенес главный рынок из центра города на холм, поближе к собственному дворцу (1069 г.).
С уходом в прошлое рынков и рыночных площадей из современных городов уходит не просто «формат торговли», но и «формат межсословной гражданской коммуникации» — мест, на которых может быстро и естественно собраться вече — рыночных площадей или площадей у городской ратуши.
Возможно, что уничтожение рынков в крупных городах постсоветских государств, кроме всего прочего, отражает подсознательное стремление бюрократии ликвидировать пространство свободного неконтролируемого общения граждан.
Традиционная «политическая культура вечевой демократии» требует сохранения и развития в городской среде соответствующих мест для «майданов» — в том или ином виде?
3.
(ЛГ) Выразительное и лаконичное описание Киева, — продолжает Л. Н. Гумилев, — сделано историком со слов побывавших в Киеве в 1117 г.: «В большом городе, который был столицей этого государства, находилось более 400 церквей, 8 торговых площадей и...
необычное скопление народа, который, как и вся эта область, состоит из беглых рабов, стекшихся сюда отовсюду, и весьма проворных данов (датчан, скандинавов)».
«Вот и разгадка могущества Киева, его преимущества перед прочими городами Руси», — пишет Л. Н. Гумилев.
Для того, чтобы бежать из плена, надо иметь незаурядное мужество, физическую выносливость и заряд биохимической энергии живого вещества, проявление которой мы назвали пассионарностью.
Киев, как губка, всасывал в себя пассионарность всей огромной страны, подобно тому как-то же самое сделал во Франции Париж несколькими веками позже.
И в Киеве не возникало беспорядочности, или «броуновского движения пассионариев», так как православие было этнической доминантой киевлян задолго до Владимира. Каждый славянин или варяг, приехавший в Киев и желавший в нем жить, мог это делать, приняв православие...
(ГВ) Киевская Русь была страной свободных политических институтов и вольной игры социальных и экономических сил.
Киевская Русь тепло воспринималась народной памятью, что выражено в русских эпических песнях — былинах.
Никакой другой период истории страны не воспринимается в русском фольклоре с такой симпатией и благодарностью, как киевский.
В Киевской Руси должно было быть нечто, заставляющее людей забыть её негативную сторону и помнить лишь достижения.
Это «нечто» было духом свободы — индивидуальной, политической и экономической, — который преобладал в России этого периода, и по отношению к которому московский принцип полного подчинения индивида государству представлял разительный контраст.
Здесь много материала для размышлений, однако, отметим главное — Киевскую Русь можно назвать страной относительно свободных торговых городов.
«Дух свободы» — индивидуальной, политической, экономической — притягивал в Киев инициативных, авантюрных, предприимчивых и смелых людей со всей страны…
Далее мы увидим, что в этом процессе была и оборотная сторона медали — избыток пассионариев приводил к их быстрой аннигиляции и усреднению уровня. А если столица по своему интеллектуальному и культурному уровню не отличается от провинции — она перестает объединять страну.
Столица обязана постоянно решать задачу быть первой — и, возможно, не столько в бизнесе, сколько в культуре, искусстве, науке, уровне свобод и степени толерантности, в развитости городского самоуправления и гражданского общества.
Миссия Киева как столичного города — первым пробовать на себе все мыслимые и немыслимые новации в городской жизни и ретранслировать их в другие города страны.
В этой связи киевская общественность, например, может не просто развивать движения граждан «в защиту Киева», но делать это таким образом, чтобы движение «в защиту исторических традиций» становилось всеукраинским, вовлекая в себя движения граждан других городов.
4.
(ГВ) Согласно Константину Багрянородному, — пишет Г. Вернадский, — сердце русского государства находилось в Киеве, и лишь киевский регион назывался в собственном смысле Русью.
Все остальное являлось «окраиной Руси» (exo Rossia), состоящей из славянских племен, которые платили дань киевскому князю. Однако было бы неправильным заключить, что все эти земли были просто киевскими колониями.
Следует упомянуть, что множество племен подчинились Киеву на различных условиях.
Некоторые платили дань в натуральном выражении, другие — деньгами; одни несли более тяжелую, другие лишь «легкую», т. е. номинальную повинность.
Видимо, степень субординации племенных князей по отношению к киевскому князю в различных случаях варьировалась. Некоторые из них скорее были союзниками, нежели вассалами.
Положение князя в провинциях, где дань взималась натурой самим великим князем, возможно, было наиболее тяжелым. Однако даже в таких случаях должно было существовать определенное соглашение относительно доли великого князя в местных налоговых сборах, и если договоренность нарушалась с его стороны, местный князь, очевидно, прибегал к противодействию, как мы видим из истории смерти князя Игоря в «Повести временных лет».
(ЛГ) Население Восточной Европы в Х в. было пестрым, но малоактивным, — продолжает Л. Н. Гумилев, — что дало возможность киевским князьям объединить путем завоеваний огромную территорию.
Сосуществование двух мировоззрений — христианства и язычества — казалось бы непримиримых, в обычной жизни не влекло трагичных последствий, благодаря терпимости, характерной для старых, т. е. утративших избыточную пассионарность, этносов. Наличие разнообразных взглядов и вкусов не мешало двоеверам пахать землю, строить терема, ковать мечи и кольчуги.
Русь XII в. была страной богатой, культурной и относительно многолюдной, а политические задачи, возникавшие перед князьями, были столь просты, что те легко решали их с помощью своих толковых советников — бояр и епископов, обучавшихся в Константинополе не только богословию, но и дипломатии. А там обучать умели.
(ГВ) Хронологически киевский период включал десятое, одиннадцатое и двенадцатое столетия. Эти три века видели восхождение и расцвет феодальных институтов в Западной и Центральной Европе. Вполне естественно стремление поместить Киевскую Русь в ту же категорию и охарактеризовать её социально-политический режим как феодальный. Но все же до недавнего времени русские историки не спешили это сделать. Они не выдвигали каких-либо серьезных возражений относительно изучения феодализма в России: они просто игнорировали проблему.
С юридической точки зрения земля в Киевской Руси была единственным типом частной собственности. Сделки относительно земли не встречали какого-либо феодального вмешательства. Она могла быть унаследована, подарена, куплена, продана и использована иным образом без препятствий.
Византийское законодательство — т. е. по сути римское право — служило примером для русской практики в любых делах, касающихся земли.
Два византийских учебника законодательства — Ecloga (восьмого века) и Procheiron (девятого) были доступны в славянском переводе. Кроме того могли использоваться законодательные кодексы в греческом оригинальном варианте.
В Киевской Руси не было универсального крепостничества, и социологическая значимость этого факта не может быть переоценена, поскольку именно крепостничество, а не рабство, специфично для феодализма по свидетельству самих советских историков.
Русский боярин киевского периода был обычным гражданином за пределами своей земли. Он подчинялся тем же законам, что и другие свободные, и в городах-государствах, подобных Новгороду, по крайней мере официально, обладал не большим голосом в городском собрании, нежели какой-либо иной бюргер… Они были лишь группой людей на княжеской службе, и не все владельцы крупных земельных владений были в этот период служилыми людьми князя.
Более того, в своем доходе русский боярин киевского периода зависел не только от сельского хозяйства, но и от торговли — (в основном внешней торговли) также. Не только предки такого боярина могли получить свое богатство как члены дружины древнего князя — искателя приключений, но и сам он, вероятно, мог владеть значительной долей киевской торговли даже в двенадцатом веке.
В этом отношении киевские бояре не отличались от киевского князя. Обе группы сотрудничали — или даже временами соперничали — с обычным классом торговцев и имели ту же долю в речных караванах, что и собственно торговцы. Иностранная торговля была изначальным источником богатства высших классов, если даже впоследствии они оседали на земле.
Деньги были доступны для торговых и иных сделок за относительно низкий процент. Кредит, торговля, хранение товаров, банкротство — всему этому киевское законодательство этого периода уделяло значительное внимание. И в области торговли и кредита, равно как и в обороте земли, киевское законодательство питалось византийскими (т. е. по сути римскими) источниками.
Первые киевские правители мечтали о создании широкой коммерческой империи, которая подхватит традицию гуннов и хазар и одновременно захватит накопленное Византией богатство.
В определенном смысле Киевское княжество выросло на той же почве, что и все кочевые и полукочевые империи, которые контролировали по очереди территорию черноморских степей, начиная со скифского периода.
Каждая их них пыталась создать связку между северной и восточной торговлей, с одной стороны, и средиземноморской торговлей — с другой.
Хронологически последней среди этих западно‑евразийских коммерческих империй до формирования русского государства была Хазарская. Именно в лоне Хазарского каганата родился первый русский каганат — Тмутараканский.
Киевское княжество было создано Олегом и его преемниками с намерением продолжить и расширить торговую и политическую традицию первого каганата. Именно на этом историческом фоне можно лучше всего понять истоки киевского «торгового капитализма».
В ряде случаев мы уже отметили зависимость киевского режима от римского законодательства.
Национальная экономика Римской империи может быть названа в определенном смысле капиталистической;
особенность римского капитализма состояла в том, что он, по крайней мере частично, базировался на рабском труде.
С течением времени тенденции феодализации становились более и более выраженными в византийском имперском режиме. Но до его первого падения во время четвертого крестового похода (1204 г.) византийская экономика была по сути «денежной экономикой».
Культурно находясь под значительным византийским влиянием, Киевская Русь в экономическом отношении также имела много общего с Византией. Разумеется, мы не можем отождествить киевскую экономику с экономикой Римской империи, или даже Византийской, без оговорок.
Киевский «капитализм» не был столь хорошо сформировавшимся, как римский, и киевская цивилизация, хотя и была блестящей во многих отношениях, не соответствовала по уровню римской.
Прежде всего она была значительно моложе, если мы можем использовать это выражение в данной связи. В результате в киевской цивилизации оставалось гораздо больше первобытных элементов, нежели в римской.
Оставляя в стороне тот факт, что в киевский период русская сельская жизнь находилась на гораздо более низком культурном уровне, нежели жизнь в городах, многие отдаленные районы Киевской Руси не были затронуты новой цивилизацией вообще. В целом элементы древней страны, включая родовые и принадлежащие задруге психологию и привычки, были все ещё легко и быстро различимы под внешним слоем новой торговой цивилизации.
Промышленно, а также технологически, Киевская Русь была, конечно, на более низком уровне, чем Римская империя. Киевский капитализм может быть по преимуществу охарактеризован как торговый.
И все же после всего сказанного мы обязаны связать Киевскую Русь социологически не только с типом торговой империи кочевников, но в определенном смысле также с тем типом, высшим выражением которого в классической античности была Римская империя, — с «капиталистической» формацией, базирующейся на рабстве.
Мы, таким образом, приходим к заключению, что в десятом и одиннадцатом столетиях существовало значительное различие в отношении социальных и экономических устоев между Киевской Русью, с одной стороны, и Западной и Центральной Европой — с другой.
Даже в периоды упадка Киева после распада Киевской Руси его правовые основы и «вольности» во многом являлись отправной точкой для «конституций» государств Восточной Европы, создававшихся на территории современной Украины или по соседству.
Фактически Киев был одним из первых «вольных городов», опередив в этом смысле города Западной Европы, и приход в него «магдебургского права» по сути был не новацией, а лишь частичным возвращением к ранее существовавшему уровню «городских вольностей».
В течение столетий, независимо от реального статуса Киева в тот или иной исторический период, историки и правоведы многих стран использовали в своих работах — от узко специальных до школьных учебников — основные положения «Русской правды», вольно или невольно формируя таким образом «положительный имидж» Киева в глазах многих поколений как яркого примера политических, гражданских и экономических свобод.
Таким образом, мы имеем уникальный пример того, как «конституция, созданная в Киеве» и реально действовавшая на протяжении десятилетий, оказывала влияние на развитие Европы в течении столетий.
В этой связи представляется важным попытаться использовать эту «технологию» — возможно, в виде современного устава города Киева.
Причины распада.
От горения в проблемах — к равнодушию в достатке
История быстрого распада Киевской Руси, достигшей казалось бы блестящего расцвета, чрезвычайно поучительна и дает множество поводов для рефлексии…
(ЛГ) Если все обстояло так благополучно, — пишет Л. Н. Гумилев, — то почему Русская земля исчезла с политической карты мира?
В первой трети XII в. Владимир Мономах и его сын Мстислав Великий… решили все политические задачи, стоявшие перед Киевским государством.
Древнее язычество было сокрушено как у вятичей на Оке, так и у половцев на Донце и Днестре. Полоцк был присоединен к Киевской державе.
Выяснилось, что гораздо выгоднее иметь друзей, нежели врагов.
Жить было легко... Все внешнеполитические задачи были решены с потрясающей легкостью.
За два года нетяжeлой войны Владимир Мономах подчинил половецкие коши до Черного моря и Дона, а с задонскими кочевниками заключил почетный мир. Вятичи были покорены, присоединен Полоцк, воинственные ятвяги, досаждавшие и полякам, и русским, побеждены и рассеяны, что обеспечило безопасность границ.
Блестящая культура, спасенная в Византии Комнинами, широкой струей текла на Русь. Она легко воспринималась, и могло показаться, что Киев стал культурной колонией Константинополя.
Экономика страны развивалась, культура и грамотность распространялись, дивные соборы и хоромы возносили свои каменные венцы в городах, а деревянные, но не менее роскошные — на берегах рек и озер. Наступила «прекрасная пора, очей очарованье», т. е. золотая осень цивилизации, век блеска и обаяния, заслуженный древнерусским этносом, героически выдержавшим страшные испытания.
И нет ничего удивительного в том, что за золотой осенью идет осень дождливая, а после тихого вечера наступают сумерки этноса. В таких, на первый взгляд, печальных эпохах есть глубокий смысл, который кроется во всех природных процессах и не заслуживает ни одобрения, ни порицания, ибо нелепо хвалить или осуждать Природу, не ведающую ни добра, ни зла.
Эпоха, созданная волей и мужеством Владимира Мономаха, считается порой расцвета древнерусской культуры. И для этого есть много оснований. Но в плане этногенеза это инерционная фаза, когда накопленные богатства обеспечивают комфорт и даже роскошь, после чего приобретения сменяются утратами.
Опыт этнической истории показывает, что такие расцветы бывают недолгими, потому что ведущее место в жизни достается людям потребительской психологии, не умеющим и не желающим заглядывать вперед.
И Русь, несмотря на исключительно благоприятные условия, не избежала общей участи всех этносов.
Мы не ставим своей целью говорить о стадиях этногенеза, но насчет преобладания потребительской психологии и отсутствия интереса к стратегическим целям развития страны — эта аналогия в отношении сегодняшней киевской элиты налицо.
Но все же никто, кроме Киева — ни Донецк, ни Львов — не сможет выступить инициатором такой новой стратегии развития страны, которая бы была воспринята в большинстве регионов…
Определенный элемент успокоения, который может принести вред единству страны — гораздо более высокий сегодняшний средний уровень жизни в современном Киеве…
Миссия Киева и только Киева — переломить «стратегическую импотенцию» нынешней политической элиты страны…
(ЛГ) Политические успехи были достигнуты не вследствие пассионарного избытка в Киеве, а за счет спада пассионарности в прочих городах, из которых Киев высасывал энергичную молодежь.
Но в столице, как в любом большом городе, и темпы аннигиляции были гораздо выше.
Такой энтропийный процесс неизбежно должен был привести к сближению энергетических уровней столицы и уделов, и тогда преимущество столицы исчезало, поводы для единения страны терялись, что сулило в недалеком будущем распад политической системы даже при сохранении этнического и идеологического единообразия.
Лидерство столицы объединяет страну, отсутствие такого лидерства — подрывает её единство…
(ЛГ) И произошло это не вследствие усиления провинций, а из-за ослабления центра, растерявшего пассионарный элемент, скопившийся в Киеве при Владимире и Ярославе.
Когда нет избытка энергии, наступает равнодушие ко всему, в первую очередь к историческим традициям. Защищать их или даже просто беречь представляется неважным и ненужным. Тогда на месте ярко выраженных этнокультурных типов появляется серая безликость, покорная и однообразная.
Зато понять явление — просто: то, что легко горело, выгорело, а то, что уцелело, превратилось в остывающие угли и пепел. В XIII в. надвинулась обскурация — старческая болезнь каждого этноса. И только новый пассионарный толчок, проявившийся в XIV в., позволил не оборваться культурной традиции, унаследованной от Византии (однако, не Киев, а Москва была в его центре — прим. авт.).
Один из главных смыслов Киева как столицы — притягивать наиболее активный и творческий пассионарный элемент из провинции. Но не только.
Отчасти любая столица делает это как бы автоматически, поскольку там лучший уровень образования, больше карьерных и бизнесовых возможностей и, в конце концов, более высокий уровень жизни.
Снова став столицей независимого государства в конце ХХ века, Киев получил из регионов страны те потоки активной и наиболее образованной украинской молодежи, которые ранее поглощала Москва. По большей части эта молодежь никогда не возвращалась в Украину, обогащая генофонд других центров СССР.
Кстати, в независимой Украине киевская молодежь стала одной из движущих сил всех пиковых моментов новейшей истории Украины — от «революции на граните» до «оранжевой революции».
Кроме того, столичный Киев получает такой пассионарный человеческий поток, как честолюбивые бизнесмены, переносящие бизнес из регионов в столицу, честолюбивые менеджеры, которые на периферии не могут получить того уровня вознаграждения, на которое претендуют, честолюбивые политики…
Но миссия Киева состоит не только в том, чтобы сфокусировать мощную энергию этих современных пассионариев в интересах развития города и страны.
Проблема в том, чтобы поддерживать горение, и в том, чтобы не произошло быстрого выгорания, чтобы избыток пассионариев не обернулся их взаимным уничтожением.
Возможно, речь должна идти о том, чтобы город Киев инициировал и организовал систему постоянного «кровообмена» столицы и регионов — не только на уровне строительных рабочих и дворников…
Кроме того, представляют несомненный интерес процессы переселения в Киев из регионов представителей появляющегося слоя рантье, для которых приобретение в Киеве доходной недвижимости становится поводом для переезда в столицу.
Наряду с этим, нельзя не учитывать в краткосрочном прогнозе возможности появления в Киеве нарастающих потоков мигрантов из ближнего и дальнего зарубежья, что связано с ужесточением миграционной политики как в Евросоюзе, так и в России.
Таким образом, понимание и управление процессами формирования городского населения современного Киева, влияние на его ментальность и традиции — важнейший фактор управления страной в целом.
Причины распада. Междоусобица и региональная вражда
(ЛГ) Русь перестала быть каганатом, — пишет Лев Гумилев, — она из монолитной державы закономерно превратилась в конфедерацию восьми «полугосударств», в которых византийская культура более или менее успешно вытесняла языческие славянские традиции.
Последним успехом Киева был захват Полоцка в 1127 г. Сын Мономаха Мстислав Великий захватил полоцких князей и выслал их в Византию. Но уже в 1132 г. князья вернулись, и Полоцк освободился. Вслед за Полоцком от Киева отделился Новгород и обособилась Ростово‑Суздальская земля, а в 1139 г. Всеволод Ольгович Северский взял Киев, оттеснив Мономашичей. С 1146 г. началась война за Киев между суздальцами и половцами, с одной стороны, и волынянами, уграми и ляхами — с другой, а тем временем обособилась Галицкая земля.
Киевляне не любили суздальцев настолько, что законный князь Юрий Долгорукий был ими отравлен. За это его сын Андрей в 1169 г. отдал Киев на разграбление своей рати. Эти факты показывают, что единство Руси было утрачено. Русь превратилась из этноса в суперэтнос, политически раздробленный, как Западная Европа.
Но пока столкновения происходили между отдельными княжествами или только между князьями, целостность Русской земли не вызывала ни у кого сомнений. Но к началу XIII в. эти войны изменили свой характер: из внутриэтнических они стали межэтническими.
Руси повезло больше, чем западным славянам и грекам. Те и другие прикрывали её своими телами, а князья Рюрикова дома могли спокойно сводить личные счеты и в усобицах опустошать свою собственную страну.
Но, вероятно, имело место не только феодальная война, а и соперничество двух субэтносов: киевско‑волынского и чернигово‑ северского,
причем в основе тех и других лежат разные этнические субстраты, т. е. былые племена, насильно объединенные в древнерусский этнос киевскими князьями, а теперь стремящиеся к самостоятельности.
Конечно, приравнивать киевлян XI‑XII вв. к полянам, а черниговцев к северянам нелепо, но нельзя не заметить, что на месте племен, т. е. этносов, исчезнувших вследствие этнической интеграции в единый древнерусский этнос, возникают субэтносы с территориальными наименованиями, но ведут они себя так же, как до этого племена.
Вероятно, это явление можно отнести к универсальным. Независимо от этнических корней населения регионов, региональные стереотипы поведения — «донецкие», «крымские», «львовские», «одесские» — в современной Украине тоже проявляются достаточно сильно.
Миссию Киева в свете сказанного выше нужно рассматривать в контексте оригинальной традиции украинской политики и государственно-партийного менеджмента в советский и постсоветский периоды — соперничества и попеременного лидерства в государстве «региональных кланов» — «днепропетровского», «донецкого», «львовского», «закарпатского».
Если ранее сам факт таких традиций можно было объяснить тем, что в советское время фактический статус Днепропетровского или Донецкого обкома партии был сравним с ЦК КПУ, то видимое преобладание в сегодняшней политической элите страны не киевлян, а выходцев из регионов — несомненно, проявление каких-то непростых процессов либо их последствий собственно в Киеве, в среде коренных киевлян (при всей неоднозначности такого термина).
Возможно, что сегодня функция управления государством, физически осуществляясь в Киеве, как бы оторвалась от киевской городской жизни — Украина живет одной жизнью, а Киев — другой.
С учетом региональных особенностей Украины, чередование «западных» и «восточных» кланов у власти в Киеве будет вызывать постоянные колебания политического курса страны. Позитивная составляющая этого процесса — поддержание в Киеве высокого уровня пассионарного напряжения, негативная — очевидна…
Снизить амплитуду таких колебаний до безопасного значения можно, по всей видимости, только осознанной городской политикой по «выращиванию» собственно киевской политической и экономической элиты — хотя бы во втором поколении.
Включение собственно киевской политической элиты в конкуренцию региональных элит Украины за «киевский престол» поддержало бы «уровень горения» и уравновесило бы крайности в политике.
После смерти Мстислава Великого все княжества Руси вышли из повиновения Киеву. Война всегда дело дорогое, а удельные князья собственных доходов имели мало.
Для того, чтобы содержать 50‑тысячную армию, и в более позднее время требовались ресурсы большой страны. Если в XI в. князья вели военные действия силами своих небольших дружин, то во второй половине появились грандиозные армии, которым взятые города отдавались на разграбление... «Феодальные» усобицы сменились межгосударственными войнами. Боевой дух упал, и потребовалось восполнять его недостаток, набирая воинов из населения городов.
Но если так, то инициаторами междоусобиц были не князья Рюрикова дома, а их окружающие, кормящие их и требующие с них за это вполне определенной работы, т. е. войны с соседями! А ведь так оно и было! И не только в Новгороде и Галиче, где подчиненное положение князей зафиксировано историей, но и во всех других полугосударствах Древней Руси.
...Создание антикиевской коалиции, дипломатическую подготовку войны, наем половцев на службу за обещание разрешить им разграбить «мать городов русских» осуществил сам Игорь Святославич (ставший из новгород‑северского князя черниговским), герой «Слова о полку Игореве».
Древняя традиция межплеменной вражды полян и северян, переросшая в соперничество Киева и Чернигова, оказалась ещё в XIII в. настолько живучей, что в сравнении с ней померкли пограничные счеты русичей и половцев.
А вот с этого места и до конца приведенных фрагментов текстов наших источников мы прекращаем навязывать читателю наши рефлексии и предоставляем ему возможность прислушаться самому к возникающим у него аналогиям...
Все, к сожалению, настолько очевидно, что практически не требует комментариев...
Причины распада.
Рыхлость культуры на пороге счастья
(ЛГ) Двадцать лет Русская земля, распавшаяся на 8 полугосударств, по существу суверенных, — суперэтнос, основанный на постепенно забываемой традиции, — находилась в одиночестве, окруженная врагами и утратившая друзей, — пишет Л. Н. Гумилев.
Но мало этого, большая часть населения Руси, вероятно, ещё была настроена враждебно к тому порядку, который был основан на православии, княжеском авторитете и общерусском патриотизме. Это были упорные язычники и лицемерные двоеверы. Подати они платили, но любви к государственным началам не питали.
Без них князья не могли существовать, но опираться на них было более чем опасно. Монголы и немцы находили среди них помощников, не считавших себя предателями, ибо князьям они подчинялись поневоле.
Владимир Мономах и Мстислав Великий умело координировали политику подручных княжеств, руководствуясь исключительно интересами своей страны.
Но с 1132 г. стали заметны признаки грядущего упадка — фактическое обособление Новгорода от Руси и превращение уделов в самостоятельные государства, что повлекло ужесточение конфликтов и вовлечение княжеств в европейскую политику. Русская земля стала постепенно терять самостоятельность, сначала частично — путем заключения политических союзов в чужих интересах, а потом и полностью.
Людям подобных фаз этногенеза всегда кажется, что они подошли к порогу счастья, что они около завершения развития, которое в XIX в. стали называть прогрессом. И в какой-то мере это правильно.
Если понимать под прогрессом движение вперед по ходу времени, то после вечерней зари наступают голубые сумерки, а за ними надвигается черная ночь. Однако эта последняя фаза современниками из виду упускается, вероятно, по причинам эмоциональным.
Древние русичи исключением не были. Им, как римлянам эпохи Каракаллы, византийцам — современникам Исаака Ангела, китайцам династии Южная Сун и древним персам, благоденствовавшим в империи Ахеменидов, представлялось, что «украсно украшенная» Русская земля будет процветать до скончания мира, причем для поддержания этого благополучия от обитателей её не потребуется никаких усилий.
Жить стало легко и приятно, а главное — свободно, потому что Руси ничто не угрожало, а значит, можно было расслабиться и не думать о судьбе своего Отечества. Это блаженное состояние продолжалось 20 лет.
Снижение пассионарного напряжения этнической системы, конечно, не благо, но при наличии достаточной материальной базы и обилии природных ресурсов можно поддерживать процветание страны и народа очень долго.
Ведь продержались же Комнины в Византии, окруженной с трех сторон врагами, целый XII век! Но, правда, в Византии было одно обстоятельство, крайне важное для финальных фаз этногенеза, — отработанная и слаженная духовная культура — православие, очищенное от ересей и пережитков древних культов, поэтому византийский утес принимал удары бурных волн: с востока — сельджуков, с запада — норманнов, с севера — печенегов и венгров — и устоял.
На Руси византийская культура одержала победу, захватила командные позиции, но укорениться в массах не успела. Да и сами князья, и их бояре не забыли верований своего народа и собственного детства.
Культура Древней Руси была блестящей, но рыхлой, а вокруг Руси клубились чужие и враждебные вероучения.
Короче, кризис пассионарности и кризис мировоззрения в XII в. на Руси совпадали. Пассионарность этноса — это двигатель корабля, а культура этноса — это руль. Кораблю необходимо и то и другое.
Славянский мир разорвало на части. Западные славяне слились с «христианским миром» Европы, южные подчинились Византии, а восточные вобрали в себя разноэтничное население от Карпат до Волги, смешались с ним и сделались вторым центром православия, а точнее — двоеверия, оказавшегося цементом, скрепившим многие этносы в суперэтническую систему, культура которой до сих пор вызывает восхищение.
...Виноватыми в гибели, например, Римской империи считали то варваров, то христиан, то рабов и рабовладельцев, но никак не самих римлян. А ведь причина гибели Римской империи и её культуры гнездилась в них...
Римляне в IV в. разучились воевать и даже защищаться. Достаточно вспомнить, что после разорения Рима вандалами в 455 г. римляне обсуждали не как восстановить город, а как устроить цирковое представление; на большее они уже не были способны.
Причины распада. Кто виноват?
(ЛГ) Накануне Батыева похода «полугосударства», составлявшие Древнюю Русь, были многолюдны (в целом около 6 млн.) и богаты, особенно Новгород. Население состояло из здоровых, мужественных людей.
Эти люди были способны к восприятию византийской культуры: живописи, музыки и этики.
В отличие от Западной Европы на Руси было много грамотных, так как религиозные книги на понятном славянском языке были доступны читателям; а на Западе для тех же целей требовалось знание латинского языка.
И, тем не менее, люди Запада в XIII в. шли в крестовые походы, добивались от королей хартий, обеспечивавших горожанам права, а феодалам — несменяемость, спорили в университетах о сущности идей...
А русские, как мы уже видели, тратили силы на усобицы, ослабляя собственную военную мощь.
Католическая Европа в XIII в. была страшна православной Руси, а Русь была не в состоянии ответить на удары, наносившиеся ей с тех пор, как папа объявил крестовый поход против схизматиков — греков и русских. Французский дипломат XIII в. Вильгельм Рубрук писал, что «братья Тевтонского ордена… легко покорили бы Россию, если бы принялись за это». (Но, как известно, этого не произошло.)
Монгольский рейд и в XIII в., и позже производил сильное впечатление на всех историков, считавших «нашествие татарских полчищ» столь опустошительным, что страна, подвергшаяся ему, оправиться не могла.
Доказать это было легко, даже слишком легко. На наиболее обобщенном уровне исследования констатировалось внезапное исчезновение огромной державы, просуществовавшей 240 лет. Отсюда следовала декларация: злые монголы всех убили и торжествовали на трупах.
Почти столетие (1115‑1201) славная Древняя Русь не испытывала нашествий иноплеменников.
Князья, граждане и смерды так к этому привыкли, что даже вообразить не могли, чтобы их кто-то мог затронуть, а тем более обидеть.
Поэтому они перестали интересоваться миром, окаймлявшим Русскую землю, и сосредоточили внимание на внутренних склоках, постепенно перераставших в межгосударственные войны.
А тем временем романо‑германский католический Запад переполнялся силой пассионарности, выливавшейся через край в Палестину, Андалузию и Прибалтику.
Если первые два театра агрессии были далеко от Руси, то третий имел для нее самое непосредственное значение. Однако пока героические бодричи, свирепые лютичи, предприимчивые поморяне и стойкие финны‑суоми сдерживали железный натиск на Восток, в Новгороде, Пскове, Полоцке и Смоленске люди чувствовали себя спокойно и уверенно, полагая, что события на Балтике их не касаются. Ах, как легкомысленны они были!
Казалось бы, богатая и буйная Новгородская республика должна была не пожалеть сил для того, чтобы остановить немецкий натиск. Видимо, новгородские бояре это понимали, но действовали вяло, что дали возможность немцам привлечь на свою сторону ливов и сломить сопротивление эстов. Прочие же сильные князья — владимирский, смоленский, черниговский — вели себя так, будто вторжение немцев в Прибалтику их не касается.
Единственным естественным и потому искренним другом Руси была Византия.
Сами греки русичам не нравились. Их считали «льстивыми», т. е. обманщиками, и корыстолюбивыми. Но культура Константинополя не зависела от пройдох, торговавших в Херсонесе, и от латифундиалов Никеи и Фессалии. С этими русичи и не общались, а философию, литературу и искусство получали от образованных и талантливых людей, которых, впрочем, в Византии XIII в. оставалось немного.
Как уже было отмечено, культура служила цементом, кое-как скреплявшим Русскую землю даже при спаде пассионарноro напряжения системы.
Только благодаря общности культуры новгородцы беседовали с суздальцами, черниговец щадил киевлянина, а не продавал его в рабство половцам, галицкий боярин отстаивал свой город от венгров и поляков, а смоленский витязь отражал ятвягов.
Источником этой целительной культуры был Константинополь… и в страшный день 13 апреля 1204 г. он пал, захваченный французско‑ итальянскими крестоносцами, врагами православия.
Русь перестала быть частью грандиозной мировой системы, а оказалась в изоляции; схваченная в клещи двумя крестоносными воинствами, с севера и юга, она могла вот‑вот погибнуть… но тут вмешались половцы.
Реальная опасность исчезла, но чувство горького одиночества осталось и стало толкать отдельных деятелей на поиски выхода. Они пытались найти общий язык с католической Европой.
...В Х в. русичи преклонились перед опытной красавицей — Византией, а в XIII в., когда она состарилась, они обратили внимание на юную романо‑германскую Европу, конечно, исключая тех, кто смел хранить верность прошлому.
Так начался раскол этнической системы Древней Руси, а закончился он в XIV в., когда на месте былого единства возникли два братских этноса, «родных по матери» — Древней Руси — и потому в XVIII в. потянувшихся друг к другу.
Но прежде, чем единство было восстановлено, пришлось пережить пять трудных веков, и в 1205 г. никто не мог угадать, чем этот начавшийся разлом кончится. А беды пошли одна за другой. Логика событий была неумолима и необратима.
Выяснилось, что Русь не в состоянии оборонять свои границы, хотя до этого она расширяла свои владения. Деяния сменились делишками, патриотизм — близоруким эгоизмом, геройство — шкурничеством, благородство — жестокостью.
Это показывает, что сменилась фаза этногенеза, что наступила обскурация. Конечно, на Руси в XIII в. ещё были доблестные витязи, но не они определяли ход событий, так как их парализовало вялое большинство князей, дружинников и смердов.
Снижение уровня пассионарного напряжения этнической системы сказывается прежде всего на поведенческом стереотипе не народных масс, а правящей элиты.
В нашем случае индикатором процесса было многолюдное потомство Рюрика, точнее — Ярослава Мудрого. Ушли в прошлое витязи, бросавшиеся в сокрушительные атаки, а вслед за ними провалились в небытие дисциплинированные ратники Владимира Мономаха. Через столетие после кончины объединителя Русской земли наступил распад, а боеспособность русских воинов заметно снизилась. Армии стали в 5 раз многочисленнее, но встречи с противниками показали их слабость.
И причина была не в рядовых, а в полководцах...
...Киевская Русь XII в. была страной очень богатой, с великолепным ремеслом и блестящей архитектурой, а в XIV в. эта страна запустела настолько, что в XV в. стала заселяться заново выходцами с севера, т. е. из Белоруссии.
В промежутке между эпохами расцвета и упадка через эти земли прошла армия Батыя — значит, она во всем и виновата… Следует признать, что поход Батыя по масштабам произведенных разрушений сравним с междоусобной войной, обычной для того неспокойного времени. Но впечатление от него было грандиозным, ибо выяснилось, что Древняя Русь, Польша, поддержанная немецкими рыцарями, и Венгрия не устояли перед кучкой татар.
Если поведение русских князей оставляло желать лучшего, то, может быть, народ проявил стойкость в борьбе с иноплеменниками? Отнюдь нет!
Такое снижение патриотизма указывает на спад пассионарности древнерусского этноса даже ниже нулевой отметки — гомеостаза. Пришла пора отрицательных значений — обскурация, которая должна была привести народ к вырождению и гибели, как древних римлян, или к порабощению иноплеменниками, как полабских славян и пруссов.
...Фаза обскурации — упрощения системы — со всеми характерными симптомами: эгоизмом, неблагодарностью, жадностью, своеволием и политической близорукостью. На организменном уровне такое изменение приписывается склерозу, а на этническом это первый признак маразма.
На этом всеобщем грустном фоне разложения некоторое время высилась фигура Даниила Романовича Волынско‑Галицкого, ставшего вождем русских «западников». Даниил понимал, что зависимость от католической Европы обязывает ко многому, даже опасному и неприятному, но, видимо, общественное мнение на юго‑западе было непреклонно. Не случайно же в 1254 г. Даниил принял от папы корону и скипетр и «воздвиже рать противу татар».
Но попытки великих князей вывести страну из тяжелого кризиса ни к чему не привели, да и не могли привести. Железный натиск Запада и неожиданный ураган с Востока столкнулись на территории Киевской державы, и она перестала существовать.
Ещё в XIII в. «светло‑светлая и украсно украшенная русская земля» очаровывала современников, но уже в XIV в. от нее остались только осколки, быстро захваченные Литвой... Стремительный взлет Литвы кончился присоединением её к Польше, благодаря чему Литва была введена в западноевропейский суперэтнос.
В XV в. древнерусская этническая традиция сошла на нет, а на её месте возникли три этноса: великороссы, белорусы и украинцы, которые сами себя до XVII в. называли русскими, но были непохожими на своего одряхлевшего предка.
Русь погубила дестабилизация, явившаяся следствием снижения пассионарного напряжения этнической системы или, что проще, увеличения числа субпассионариев — эгоистов, не способных к самопожертвованию ради бескорыстного патриотизма.
Уцелело только Великое княжество Московское, целое столетие втягивавшее в себя пассионариев благодаря принципам митрополита Алексея и Сергия Радонежского.
Их сподвижники и ученики завещали своим потомкам перспективный поведенческий стереотип и стабильную внутреннюю структуру. Так с 1380 по 1452 г. Московское княжество стало Россией, а бывшая Русь — окраиной Литвы, которой руководила Польша.
После распада. Украинцы
(ЛГ) По поводу происхождения этноса, принявшего название «украинцы», есть огромная литература, в которой легко выделить две противоположные точки зрения.
Польские историки XVI в. (Г. Ф. Миллер и др.) единодушно считают украинских казаков холопами или беглыми крестьянами. Украинские историки XVIII в. и анонимный автор «Истории русов» считают украинских казаков военной организацией, подобием рыцарских орденов (в которой не было социальных различий), предназначенной для войны с мусульманами. Думается, что сама постановка проблемы некорректна.
Крестьяне не могли обрести безопасность на степной границе, где так легко попасть на аркан ногайцам и крымцам. Защита и обучение военному искусству были им нужны как воздух и вода; обучить их могли только князья и их дружинники. С другой стороны, Шемятичи и Ольгердовичи нуждались в пополнении войска; следовательно, они должны были охотно принимать тех крестьян, которые предпочитали вечную войну на границе спокойной жизни около Витебска и Полоцка.
Иными словами, на степной границе скапливались пассионарии, тяготившиеся жесткими порядками Москвы и бесправием Польши.
Для того, чтобы адаптироваться в новых условиях и обзавестись семьями, которые возникали при браках с местными женщинами половецкого происхождения и православного исповедания, им понадобилось около ста лет.
За это время князья Рюрикова дома (князь Дмитрий Вишневецкий), польские магнаты (Предслав Лянцкоронский) и простые крестьяне, способные к обучению военному делу, одинаково превращались в «козаков», столицей которых стала Запорожская Сечь.
Последнюю, по принятой нами терминологии, следует считать консорцией, из которой вырос малорусский субэтнос, превратившийся через 200 лет в украинский этнос, освободившийся в XVII в. от власти католической Польши, а в XVIII в. завоевавший ведущее место в Российской империи.
* * *
Итак, интегральная миссия Киева состоит в постоянном сохранении живых сил и традиций украинского народа — путем формирования тех стереотипов поведения, которые бы в равной степени были приемлемы для Львова, Одессы, Чернигова, Крыма и Донецка.
Сделать это возможно при ликвидации той перегородки, которая сегодня отделяет киевские городские смыслы от смыслов страны. Или другими словами — необходимо вывести киевские городские смыслы на такой уровень, чтобы они сами по себе стали смыслами страны.
В результате исследования нам показалось, что главный смысл Киева — в том, что он в самом широком смысле «стольный город», а не только место проживания киевлян.
Если он «не стольный», то в нем нет смысла. «Не стольный» Киев перестает быть нужным, в том числе самим киевлянам…
Тысячу лет назад, находясь в зоне антагонистического контакта цивилизаций, Киев как главный город государства, отказавшись от язычества, выбрал из католицизма, ислама и православия именно православие.
Этот выбор, совершенный тогда именно Киевом, определил судьбу всей Восточной Европы на тысячелетие.
Сегодня, снова находясь в зоне антагонистического контакта, Украина опять выбирает новую «религию».
И от этого выбора снова зависит судьба — во всяком случае страны — на долгие годы. И этот выбор снова будет определяться Киевом.
Продолжение следует
