"Исторические судьбы крымских татар" (5). Социальный и политический облик татар Крыма

Валерий ВОЗГРИН, доктор исторических наук, профессор. Крепостного права не существовало до аннексии Крыма, но и после нее были лишь попытки экономического принуждения, весьма, впрочем, скромные по сравнению с тем, что творилось в XVIII в. на соседней Украине. Рабов здесь было мало, и роль их в экономике была ничтожна. Это видно и из старинного крымского обычая отпускать рабов на волю через 5–6 лет — имеется масса записей в русских и украинских документах о возвращенцах из-за Перекопа, которые «отработались»...

Род, семья

Проблема древнего родового общества и его остатков, рудиментов, перешедших в средневековье, достаточно разработана лишь на материалах по степной части Крыма, т. е. в отношении сравнительно недавно перебравшейся в Крым части его населения.

Здесь удалось даже, используя эпиграфические и иные материалы, установить имена родов, осевших в Крыму, — это Ас, Аргин, Найман, Кипчак, Конрат, Тама, Ширин, Барын, Табын, Мангыт, Китай, Ногай, Мансур, Яшлав, а также еще несколько более мелких родов (Филоненко В.И., 1928, 21).

Подобными данными о горной и предгорной части наука пока не располагает (65).

Родовое общество переселившихся в Крым ордынцев столкнулось с абсолютно иными, нежели на старой родине, природно-географическими и климатическими условиями. И если ранее экономика кочевников была экстенсивной (это было вызвано прежде всего сравнительно обширными, но скудными и безводными почвами прежних мест обитания), то теперь положение менялось по двум причинам.

Во-первых, площадь годной для кочевий степи здесь была ограниченной, а во-вторых, крымская демографическая и общеэкономическая ситуация делала оптимальными совсем иные отрасли — земледельческую и пастушескую скотоводческую, что предполагало оседлый образ жизни.

И татары, как было указано выше, подчинились этим объективным закономерностям. Правда, в группах семей, осевших на землю, пока (как и в кочевом обществе) хозяйство велось сообща, и даже денежное обращение не привело поначалу в Крыму к экономической индивидуализации семей. Возможно, это объясняется немалой консервативностью уклада пастушеского общества, опиравшегося как на общность производства и его средств, так и на устойчивые кровнородственные связи. Как бы то ни было, но век всего комплекса традиционной патриархальной культуры был надолго продлен.

Крымскотатарская семья этого периода была полигамной. Мужчины имели столько жен, сколько были в состоянии прокормить.

Другими словами, состав и размер семьи зависели от материального достатка. Иногда в семьях встречались захваченные в набегах несвободные наложницы — сита. Дети, рождавшиеся от них, оставались в числе домочадцев. Впрочем, иногда небогатые татары, не имевшие средств для содержания детей-сита, были вынуждены продавать их, но бывало это нечасто (Люк Д., 1625, 479). При заключении брака жених уже в ту эпоху платил калым.

Подобные родовые черты уклада сохранились и позднее, когда полностью исчезли его экономическая основа и сам патриархальный, дофеодальный строй.

По-прежнему сохранялось членение татарского населения на племена (аймаки) и колена, которые в свою очередь состояли из родов во главе со старейшинами. Последние избирались, получая при этом титул мурзы (искаженное «эмир-заде»). В более позднее время это звание-должность становилось наследственным аналогично западноевропейскому институту майората. Мурзы являлись и советниками хана; им вместе с беями доставалось до 30% военной добычи (Якобсон А.Л., 1973, 141). Этим, очевидно, и объясняется, кстати, большая по сравнению с основной массой татар воинственность мурз — в мирной жизни им никто и ничем не был обязан и они были вынуждены кормиться трудами рук своих.

Постепенно роды распадались, но принадлежность к ним сохранялась в памяти. Она учитывалась при различных социальных конфликтах и экономических тяжбах о привилегиях. Подобная реальная значимость традиции вела к тому, что, по словам путешественника XVII в., «нет самого невежественного татарина, который бы не знал совершенно точно, из какого рода он происходит» (цит. по: Бахрушин С., 1936, 31).

Каждое колено имело свою тамгу древнего, часто еще тотемного, происхождения, но с прибавлением современного племенного имени. Тамги имела и орда — основную и используемую во время похода. Весьма знаменательно то, что тамги сохранялись (или имелись вообще?) лишь в степной части Крыма, заселенной в основном бывшими ордынцами. В горах тамг не отмечено вовсе (Филоненко В.И., 1928, 4 — 5), что лишний раз подтверждает тезис о преобладании там автохтонного населения.

Живучесть родовых обычаев объяснялась и подчинением татарской массы законам древней терэ (см. ниже) в отличие, скажем, от турок, приверженных единственно шариату (отчего, в частности, дробление земель на частнособственнические, их приватизация шли гораздо активнее).

В Крыму же власть терэ, этого древнего, домусульманского права, распро-странялась и на экономические, и на личностные отношения, была заметна повсюду.

Так, от наказания за убийство можно было откупиться, но сохранялся и такой родовой пережиток, как кровная месть (родственники убитого обязаны были зарезать убийцу на могиле жертвы). Сохранялся и известный обряд фиктивного похищения невесты. И даже когда общинное владение имуществом сменило родовое, память о последнем сохранилась в обычае бесплатного кормления малоимущих и странников.

Монах Иоанн Лука пишет, что среди крымчан «нет бедняков, и, если у кого-нибудь из них нечего есть, он идет в дом, где обедают, не говоря ни слова садится за стол, затем встает и удаляется без всяких церемоний» (цит. по: Бахрушин С., 1936, 32).

Пришлых было принято кормить досыта, но не в домах, как гостей, а в мечети; вообще все старые авторы единодушно хвалят большое гостеприимство и открытость татар средневековья (Люк Д., 1625, 479; Тунманн И.Э., 1936, 25).

Община

Остатки родоплеменных отношений не могли, конечно, остановить ни складывания феодальных отношений, ни распада их. Но оба этих процесса шли именно благодаря родоплеменным рудиментам в крайне заторможенном, замедленном темпе и деформированном виде.

Такие старинные институты, как община, при этом сохраняли свою форму, лишь отчасти меняя содержание, т. е. беря на себя новые, продиктованные общим прогрессом функции. И вообще в складывавшейся обстановке компромиссного варианта социально-экономического прогресса все новое неизбежно должно было принимать форму старого, традиционного. Никаких изменений в эту практику не могло внести и господство османов, стремившихся, впрочем, сохранять местные земельнорентные отношения на всех завоеванных ими территориях (Орешкова С.Ф., 1987, 191).

Наиболее заметные, да и то количественные, а не качественные, перемены в этой области — дробление наделов в результате раздачи ханом земель служилому дворянству (мурзам), а также духовенству и мечетям (вакуфные наделы). Таким образом, и рост дворянского и вакуфного землевладения никак не сказывался на форме общинного землевладения. И крестьяне — частные владельцы, составлявшие общину, — по-прежнему представляли основную массу крымского населения (Никольский П.А., 1929, 7).

Крепостного права не существовало до аннексии Крыма, но и после нее были лишь попытки экономического принуждения, весьма, впрочем, скромные по сравнению с тем, что творилось в XVIII в. на соседней Украине.

Нельзя же назвать крепостным правом обязанность отработать неделю в году на мурзу, бея или хана, чью землю крестьянин распахал и тем означил свою собственность на нее (Лашков Ф.Ф., 1895, 96; Сыроечковский В.Е., 1960, 15).

Показательно, что сами крестьяне именовали эту повинность не «барщиной» (соответствующего понятия на татарском нет вообще), но «толокой», т. е. коллективной помощью, считая, и не без оснований, ее добровольной и основанной на многовековой традиции.

Была и еще одна повинность — десятина (ашур, ушур), но она касалась всех, и ее можно рассматривать скорее государственной, чем феодальной, — она заменяла налоги и шла на общегосударственные нужды.

Столь же традиционной была привилегия крестьян бесплатно пользоваться общинным, но формально принадлежащим феодалу (если можно так назвать крымского дворянина) выгоном и лесом.

Особенно поразительно последнее право — феодалы всей Европы ревниво берегли свои леса от порубок, не говоря уже об охоте (браконьерам-крестьянам в Англии полагалась смертная казнь). Но в Крыму такое исключение вполне объяснимо — это право, как и многие другие, основывалось не на феодальном законодательстве, а на шариате или терэ.

Поэтому в Крыму считалось, что все существующее на земле соизволением Аллаха, т. е. без помощи человека, в том числе и луга и лес, не может быть чьей-то исключительной собственностью, но принадлежит обществу, являясь общечеловеческим достоянием («мюльк муштерек»).

Имелись и иные причины, по которым в Крыму никогда не было крепостного права. Это объясняется среди прочего отсутствием здесь единого сообщества феодалов, класса как такового, который лишь и может совместными усилиями выработать универсальные хозяйственно-правовые нормы крепостного права. Феодальная же прослойка Крыма была «рваной», дворяне здесь были разобщены политически, географически, даже социально (см. ниже).

Рассматриваемому феномену имеются и чисто экономические причины. Уже говорилось о том, что экономика сельского хозяйства Крыма шла в средние века, как и на других европейских территориях, по пути к приватизации земельной собственности, усилению частных прав на нее. Однако процесс этот по ряду причин тормозился и так и не дошел до завершения даже в эпоху накануне победы капиталистических отношений.

Именно крымская община с кровнородственной спаянностью ее членов, их взаимной поддержкой и традициями взаимовыручки представляла собой крайне неудобный объект для эксплуатации при помощи крепостного права.

Наконец, сохранению общины и некрепостнических отношений активно содействовали сами ханы. Им было невыгодно усиление феодалов, и они препятствовали укреплению экономической и социальной самостоятельности дворянских родов, стремились к положению, когда бы максимальное число мурз и беев кормилось из ханских рук и было, следовательно, послушно их воле. Дворяне, кстати, тоже осознавали, что для них значило бы чрезмерное усиление ханской власти, и препятствовали по мере сил развитию абсолютизма и централизации государства в целом.

Не следует недооценивать и такой надстроечный фактор, каким была религия и политика духовенства, проводившего положения шариата в жизнь. Это также работало против крепостничества, но наиболее полно действие религиозного фактора можно продемонстрировать на истории не крестьян, а рабов Крыма.

Рабство

Заметим сразу, что эта крайняя форма личной зависимости, сознательно уничтоженная крымчанами в первых веках н. э., возродившись здесь на рубеже первого и второго тысячелетий, никогда не смогла занять в Крыму прежнего положения, иметь прежнее значение в социально-экономической жизни полуострова.

Причем дело здесь было не в недостатке возможностей к возрождению рабовладельческого строя — через крымские базары проходили огромные массы «полона», и не было ни одной семьи, которая когда-либо не владела бы не единицами — десятками пленных.

Но живой товар исправно уходил за рубеж, в Крыму почти не задерживаясь.

Причины неразвитости института рабства здесь были иные. Для в большинстве случаев натурального, слаботоваризованного крымского крестьянского хутора и сельского двора, этого основного первичного звена экономики, появление лишнего работника с весьма проблематичными способностями и желанием трудиться означало в первую очередь лишний рот за небогатым крестьянским столом. Рабов могло позволить себе содержать, конечно, дворянство. Но и там слуги-рабы, если они и были, использовались в основном в непроизводственной сфере (евнухи, музыканты, охрана и т. п.) — ясно, что число их значительным быть не могло.

Итак, рабов здесь было мало, и роль их в экономике была ничтожна. Это видно и из старинного крымского обычая отпускать рабов на волю через 5–6 лет — имеется масса записей в русских и украинских документах о возвращенцах из-за Перекопа, которые «отработались» (Сыроечковский В.Е., 1960, 16).

Тех же, кто, попав в рабство, менял веру, отпускали немедленно (шариат запрещал держать в неволе мусульманина) — таких случаев также было немало, и о них есть многие письменные свидетельства (Кулаковский Ю., 1914, 132). Судя по массе источников, рабство в Крыму почти полностью исчезло уже в XVI — XVII вв.

Феодалы

Структура привилегированных прослоек ханского Крыма, основы ее были заложены еще в бытность предков части крымчан в Азии.

И дальнейшее развитие институтов феодализма связано с процессом превращения личных привилегий в родовые — имеется в виду распространение прерогатив родовой власти старейшин или беев, основанной на терэ, уже не только на служилое дворянство, но и на их наследников.

И второе отхождение от традиций — в Крыму Гирей впервые стали награждать своих помощников и военачальников за службу недвижимостью — землей, ценность которой со временем только возрастала. При этом хан сохранял за собой право верховного обладания территорией, а его вассалы — землями, на которых расселялись семьи их рода. Но это было владельческое право вторичного, внутреннего плана, хотя последнее постепенно становилось все более реальным, практически собственническим. Заметим, что до своего логического конца этот крайне заторможенный процесс дойти так и не успел, хотя к закату истории ханства территории беев стали принадлежать им согласно обоим элементам улусного (т. е. вотчинного) права — частному и государственному. От бывших патриархальных оно отличалось весьма перспективной новацией — территориальностью.

Практика раздачи ханом земли была освящена шариатом, наделяющим имамов правом иктаа, т. е. пожалования землей. И самое любопытное здесь то, что активнее всего раздавали недвижимость как раз самые деятельные и больше иных стремившиеся к абсолютизации и независимости своей власти над Крымом ханы: Менгли-Гирей, Сахиб-Гирей, Девлет-Гирей I, Крым-Гирей.

Постепенно все более значительным становится особого рода поземельное владение, имеющее не только социально-экономическую, но и политическую основу — бейлик. Это землевладение носило (как, впрочем, и ханское) смешанный характер, включая в свой статут как собственно бейское (у хана — государственное), так и частное, фамильное поземельное право; причем область первого была значительно обширнее второго. Уже говорилось, что на территории бейликов находились и частные владения распахавших пустошь и размежевавшихся мурз — членов бейского рода — и простых крестьян.

Будучи по сути феодальным владением, истоки которого следует искать в дружинном начале эпохи завоеваний, но под сильным воздействием патриархально-родового уклада, бейлик так и остался до конца ханства патриархально-родовым владением. Родовой стержень права здесь ощущался, например, в системе наследования: если феод переходил от отца к сыну, то бейлик — к старшему в роде. Но политические права, которые давало владение бейликом, были аналогичны тем, что составляли статус владельца феода в Западной Европе. Именно это выделяло бейлик из ряда других форм крымского вотчинного права.

Чем отличалось феодальное право Крыма от соответствующих положений в других европейских государственных образованиях, так это отношениями, складывавшимися между налогоплательщиком (если можно применять этот термин в Крыму) (66) и государственным чиновником или лицом, которому было предоставлено право сбора налога в свою пользу.

Этим отношениям не свойственны такие черты западноевропейского феодализма, как наследственность и личная зависимость. Другое дело, что

взимание земельного налога с подданных постепенно становится в Крыму основной формой распределения (или перераспределения) прибавочного продукта. Но происходит это лишь на заключительной фазе истории ханства, параллельно с утратой набегами и угонами своего былого значения.

Взаимообусловленность этих двух процессов, впрочем, предельно ясна. И шли они на земельных владениях всех трех типов — ханском (ерз мирие), поместном бейском и мурзинском (ерз мемлекет) и — после прихода османов — султанском (ерз мирие султание).

Земельные наделы были, конечно, не единственным видом награды за службу хану. Он раздавал и наместничества в городах и целых областях ханства, жаловал торговой пошлиной с городов, уделяя своим вассалам часть московских и литовских поминков, отправляя их в качестве гонцов в ту же Москву или Литву — за добрую весть им полагался богатый подарок — сююнч.

Беи, стоявшие во главе четырех значительных родов, занимали и высшие ступени аристократической иерархии, образуя совет Карачи (караджи). Выше говорилось, что титул этот, переходя по наследству, утверждался ханом; это было обычным для всей Европы правом сеньора утверждать наследника умершего вассала в его правах и владениях. Именно в этом заключалась юридическая и экономическая зависимость родовой знати от хана.

По иному признаку выдвигались из общей массы служилые, а не родовые беи и мурзы. Главную роль здесь играла близость ко двору, служение хану, а не обладание крупным улусом, являвшимся основой экономической свободы (насколько она была возможна) для родового дворянства.

Хан ведь мог пожаловать за верную службу и дворянское достоинство и земли. Так, в фирмане 1548 г. Девлет-Гирея село Вор-Чакрак-Кишлав (у Яшлава) жаловалось Сулейману Ак-бею «как слуге самому примерному» (Сто дней, 79 — 80). «Верность» таких слуг гарантировалась и характером служебного землевладения — новые дворяне не могли менять сюзерена в отличие от родовых вассалов, которые нередко находили иных покровителей и оставаясь в Крыму, и эмигрируя за рубеж, и хан не мог этому воспрепятствовать.

Поэтому именно служебное, новое дворянство было основной силой, которую хан мог противопоставить, как правило, оппозиционно настроенному бейству. Это были сидевшие на его земле, по сути евшие его хлеб сельские мурзы и чиновники (хапу-калки) всех рангов — от низшего (челеби) до высшего (ага).

Вот почему феодальная прослойка была политически разобщена: у различных родов, у родового и личного дворянства были неравные шансы на возможность участвовать в управлении обществом, государством. Отсюда и упоминавшаяся выше постоянная рознь между ними.

Далее, различными были их интересы и в зависимости от характера их владений; чиновники-горожане, горцы или степные скотоводы — каждый тянул «одеяло» внутренней политики на себя. Также не было единства между ними и в сфере социальных отношений. Ведь и крестьяне по-разному относились к верховному владельцу их земель в зависимости от того, получил ли он их в личное владение, или род феодала владел ими испокон веку.

Короче, многоплановая и тотальная разобщенность феодалов была причиной тому, что эта значительная прослойка не могла выработать единой политической модели ни по отношению к ханам, ни по отношению к крестьянству, о чем выше и говорилось.

И если обычно как на Востоке, так и в Европе в условиях спонтанно развивавшихся феодальных отношений шел процесс перемещения различных привилегированных слоев в класс феодалов, то

в Крыму процесс феодализации шел особым, деформированным сверху и снизу путем: ибо сверху прослойку давила разъединяющая политика ханов, а снизу разъедала антифеодальная активность сильной своими традициями крымской общины. И никакой социально-экономический прогресс ничего здесь изменить не мог — его попросту не было.

Государственный строй

Вокруг Османской империи в XV — XVII вв. сложилось немало государственных образований-данников, приносивших казне основной доход, но сохранявших в большей или меньшей мере самостоятельность во внутренней политике и управлении (Орешкова С.Ф., 1987, 198). Крым стал одним из таких буферных государств на границе с христианским миром.

«Несовершенство» феодальных поземельных отношений в сочетании с развитой, хотя и разобщенной прослойкой феодалов, не слившихся в единый класс, характеризует социальную структуру Крыма как сочетание «вторичной формации» (базисом которой были крайне неразвитые, ограниченные, докрепостнические отношения) и несравненно более мощной, хорошо сохранившейся «первичной формации».

Феодалы по большей части пользовались доходами не со своих земель, а крестьяне не были зависимы от них экономически, и это заставляло дворян прибегать для поддержания своего положения к весьма архаичным внеэкономическим институтам господства вроде личной гвардии.

Находившиеся в стадии формирования классовые отношения долгое время сочетались с бесклассовыми — явление нередкое на Востоке (Ким Г.Ф., 1987, 9), но не в Европе. «Древние общины там, где они продолжали существовать, составляли в течение тысячелетий основу самой грубой государственной формы, восточного «деспотизма» «, — писал Ф. Энгельс в «Анти-Дюринге». Конечно, в восточных государствах, основанных на завоеваниях чужой земли, осуществленных народами, не изжившими в собственной среде первобытнообщинный элемент, рудименты родового строя, иного способа господства, кроме деспотии, не практиковалось (МЭ, XXI, 301). Но в Крыму это общее правило было нарушено.

Внешне черты деспотического режима, конечно, присутствовали — к хану сходились все нити управления страной и подданными; ему подчинялась высшая духовная власть, вся мусульманская община; он не нес ответственности перед соплеменниками за свои деяния.

И все же это не была деспотия, так как ханская власть ограничивалась сословными учреждениями, основным из которых был диван. Сословия могли оказывать влияние на хана и помимо дивана, и даже вопреки решениям совета.

Как сообщал в 1670 г. пленный боярин В.Б. Шереметев, порядок этот в чем-то сближался с казацким (т. е. республиканским): «А дума басурманская была похожа на раду казацкую: на что хан и ближние люди приговорят, а черные юртовые люди не захотят, и то дело никакими мерами сделано не будет» (Соловьев С.М., VI, 412).

Более того, крымские феодалы могли, невзирая на волю Турции, сменять и назначать ханов. Бывали случаи, когда хана избирали, не дожидаясь султанского утверждения кандидата, а поднимая его, по ордынскому еще обычаю, на войлочной кошме. И наоборот, беи свергали и даже убивали ханов — только в XVI в. это случалось в 1523, 1524 и 1584 гг. Таким образом, нередко и утвержденный турками хан являлся на деле ставленником крымской аристократии, во всем ей послушным.

Хан мог, конечно, карать своих подданных, как истый деспот, жестоко и не делая различий между сословиями, но в отличие от того же султана лишь тогда, когда чувствовал свою безнаказанность, когда не опасался мести со стороны рода казненного. Поэтому мы не решились бы назвать его самовластие основанным, как это сказано о восточных государствах, на «демократически-деспотических началах» (Архив М. и Э., VI, 177). Поэтому-то здесь и не наблюдалось даже добуржуазной государственной централизации, что внеэкономическое принуждение не было тотальным, не доминировали и отношения личной зависимости.

Крым являл собой как бы переходную государственную форму, нечто среднее между деспотией типа турецкой (или российским самодержавием XV — XVII вв.), с одной стороны, и развитой абсолютной, но уже ограниченной монархией Западной Европы — с другой.

Государственная
администрация

Хан

Структура административного аппарата ханства несла на себе отчетливый отпечаток все той же ордынской терэ.

И это не общее впечатление — более конкретные свидетельства такой живучести домусульманских традиций можно встретить и в обычаях, и даже в документах. Вот, например, как хан обращался к своим подданным:

«Великого улуса правого и левого крыла тьмой, тысячью, сотнею, десятком начальствующим уланам, беям, внутренних городов даругам и бекам, духовным законоведцам, настоятелям, духовным судьям, ведателям метрик, секретарям, хаджи, отшельникам, сокольничим, барсникам, амбарщикам, таможенникам, весовщикам, караульным, заставщикам, ладейщикам» и т. д. (цит. по: Хартахай Ф., 1866, 205).

Это почти точное повторение аналогичных документов ордынских Тохтамыша или Тимур-Кутлука. Еще в XVII в. в Крыму сохранялся ордынский термин «сююргал» (т. е. лен, коллективный суверенитет городу, дар хана чиновнику или целой административной единице). Жили и такие термины, как «юрт» (в смысле: совет Карачи, или старейшин), «улуч» (до XV в.) (Федоров-Давыдов ГЛ., 1973, 115, 116).

Конечно, отличий было гораздо больше, чем сходных с Ордой черт. Они были вызваны прежде всего двойственным характером новой, ханской власти. Чингизидский принцип преемственности с годами все больше уступает освященному мусульманской религией учению об имамате, согласно которому во главе ханства должен стоять государь или имам-халиф (преемник) Пророка и наместник Аллаха на земле, обязанный исходить в своей деятельности только из шариата и его богодухновенных положений.

Иных ограничений для власти ханов не предполагалось. Взамен хан пользовался в качестве преемника Магомета правом верховного обладания крымской землей и другими из этого права исходящими и его дополняющими привилегиями. А самой двусмысленной из последних было получение ханом ежегодного жалованья от турок, равнявшегося 10 вьюкам акчэ (67).

Экономической опорой ханского дома был его домен (ерз мирие). Он располагался при большинстве ханов в долинах Альмы, Качи и Салгира. Кроме того, хану принадлежали все соляные озера, а также необработанные земли — «меват» (пустоши).

При этом лишь часть этого достояния была родовой, наследственной, которую он мог завещать, продавать, увеличивать, прирезывая купленные земли. Остальную территорию он имел право лишь раздавать своим вассалам.

Доходы ханов складывались нередко отнюдь не из поступлений от эксплуатации домена, а из общекрымской торговли трофеями набегов — 2/3 вырученной суммы получал хан.

Остальные деньги и натуральные продукты шли по статьям ханской подымной подати, ясака и калана (подать с оседлого населения, взимавшаяся за возделанные земли), ханской десятины с урожая хлеба и приплода скота. Христиане сверх того платили особый налог «карадж».

В качестве светского властителя хан претендовал на титул «Улуг хани» (т. е. падишах, император), подписывая документы как «Великий хан Великой Орды и Престола Крыма и Степей Кыпчака» («Улуг Йортнинг, ве Техти Кырымнинг, ве Дешты Кыпчакнинг, Улуг хани»). Но этот пышный титул совершенно нейтрализовался аналогичными определениями, входившими в титул и султана, хотя не всегда было ясно, какой из них имеет под собой более реальную почву. Некоторые ханы смирялись с подобной двойственностью светской власти над крымскими землями, другие пытались протестовать, стремясь к свободе в своей политике.

Так, Ислам-Гирей, едва его избрали и утвердили ханом, тут же предложил великому визирю султана: «... подставляйте ухо к тому, что я буду писать. Не осаждайте меня предупредительными письмами, что с таким-то гяуром не хмуриться, такому-то показывать вид расположения, с таким-то не ладить, такого-то не огорчать, с таким-то так-то поступать, заглазно давая отсюда распоряжения по тамошним делам; не путайте меня, чтобы я знал, как мне надо действовать» (Смирнов В.Д., 1887, 321).

Ниже мы увидим, что отдельные ханы могли добиваться довольно значительной самостоятельности, но происходило это отнюдь не благодаря подобным призывам.

Калга

Вторым по значению сановником был официально объявленный наследник хана — калга-султан. Постоянная резиденция калги находилась в Ак-Мечети, (ныне Симферополь — прим. "Я") здесь же была его администрация.

Этот принц крови получал, вступая в должность, весьма значительный удел (калгалык), который включал в себя коронные земли, расположенные в верховьях Альмы, вплоть до Чатырдага, а также северный склон горы. В калгалык входили деревни Биюк-Янкой, Кючук-Янкой, Тавель и Аян. Кроме того, калга владел всей округой деревни Камтун-Кара, Зуйским кадалыком, а также половиной обширного имения Мамай-Яры в Дил-Керченском кадалыке Кефинского каймаканства.

Однако основной свой доход калга получал не с указанных земель, а от турецкого султана; это жалованье равнялось в среднем 10 вьюкам акчэ (Смирнов В.Д., 1887, 322 — 323). Кроме того, ему полагалась десятая часть воинской добычи (савча), а также доля в «дачах» Москвы и Польши.

Калгалык являлся государственной собственностью и в качестве такового не мог передаваться по наследству. И если калга жаловал какой-то участок калгалыка своему приближенному, то лишь во временное пользование («иктаа-истиглоль»), а в случае длительного пользования этим участком временный его хозяин должен был даже продлевать поземельный ярлык у всех новых калг.

Крестьяне же калгалыка жили на правах ханских крестьян, т. е. были обязаны вносить натуральную десятину и все остальные подати.

Нуреддин

За калгой в крымской иерархии следовал нуреддин-султан; обычно это был брат хана. Он также имел свою постоянную официальную резиденцию во дворце Качи-Сарай близ села Улаклы в долине Альмы.

Как и калга, нуреддин имел своего визиря, казначея — дефтердара, судью — кадия. Вообще, формально единственным отличием администрации обоих наследников от ханского двора был запрет чеканить собственную монету. Во всем остальном, даже в праве на десятину с воинской добычи, праве на суд и исполнение приговора, наследники были в своих владениях полными господами.

Естественно, несколько меньше было получаемое нуреддином из Турции жалованье — всего 5 вьюков акчэ, т. е. вдвое меньшая сумма, чем у хана или калги. Правда, и расходы у нуреддина были меньше, ведь хан оплачивал из своего жалованья содержание всех чиновников ханства.

Великий бей

Титул великого бея (каймакана, хана-агасы) отвечал его старому, ордынскому содержанию. В первые века ханства этот вельможа даже сохранял звание «первого князя Орды», занимая в иерархии бахчисарайской администрации третье место — после калги и нуреддина.

В задачи великого бея входило быть «оком и ухом хана», т. е. исполнять обязанности его деятельного визиря-помощника. Занимая должность, бей получал и треть годовых поминков — это была старинная его привилегия, как и обязанность командовать личной гвардией хана.

Бей следил также за общественным порядком в столице и ее округе, утверждая все судебные дела, т. е. соединяя дополнительно полицейскую и юридическую верховные функции. Поэтому иногда власть каймакана даже превышала на практике компетенцию нуреддина.

Так, например, он оставался в отсутствие хана его заместителем; при этом бей занимал бахчисарайский дворец и брал в свои руки всю полноту ханской власти.

Обычно же великий бей жил в одной из резиденций близ столицы, получая на ее содержание и иные траты султанское жалованье в размере около 3 тыс. золотых (Тунманн И.Э., 1936, 29).

Муфтий

Весьма своеобразный религиозно-административный пост занимал муфтий Крыма. Это был глава духовенства, верховный толкователь законов шариата. В его руках находилось назначение и смещение судей (кади), что давало ему исключительное влияние на всю общественную и экономическую жизнь населения.

И если в Крым приходили ценные подарки от зарубежных правителей, то муфтий получал их наравне с ханом. Самостоятельно мог он вести и зарубежную переписку.

Муфтию, его ближайшим помощникам (сеитам) и менее значительным духовным лицам принадлежали по их сану территории в различных частях полуострова, входившие в духовный домен (ходжалык). Число деревень ходжалыка достигало двадцати.

Другой формой духовного недвижимого имущества являлись вакуфные земли. Доход с каждого такого участка полностью шел на содержание какой-то определенной мечети, медресе, мектебе, приюта для одиноких стариков, иногда даже совершенно светского сооружения — дороги, моста, фонтана-чешмэ и т.д.

Муфтий осуществлял верховный надзор за использованием вакуфных средств строго по назначению и следил за тем, чтобы пожертвования ханов, мурз, купцов шли на расширение вакуфа — этой экономической основы всех культурно-религиозных, а также части общественных институтов государства.

Благодаря этой стороне деятельности муфтиев размер земель вакуфа (в вакуф входили не только земледельческие производственные единицы) достиг 90 тыс. десятин (Лашков Ф.Ф., 1896, 36).

Op-бек

В обязанность op-бека входило поддержание внешней безопасности государства, контроль за сохранностью его границ. Он же осуществлял постоянный надзор за всеми ордами ханства, обитавшими вне Крымского полуострова.

Очевидно, именно поэтому резиденция его находилась на северной периферии, близ Перекопа, этих ворот в Крым. Задачи op-бека были многотрудны, и лишь чрезвычайная важность и ответственность их объясняет, отчего на этот пост назначались исключительно принцы крови.

Сераскиры

Сераскирами назывались князья трех ханских орд, кочевавших вне полуострова.

Формально подчиняясь хану, эти вожди нередко выходили из-под его контроля, отправляясь в самочинные набеги, входя в сепаратные сношения с соседями, особенно с северокавказскими властителями. Нередко дело доходило до прямой вооруженной борьбы с ханами.

Несмотря на подобную политику сераскиров, крымские властители слишком ценили воинскую силу причерноморских орд, чтобы отказаться от попыток интригами, лестью, угрозами и подкупом держать их в русле политики, общей для всего государства. Ведь сераскиры могли вывести в поле едва ли не большее количество всадников, чем сам хан.

Ширин-беи и другие Карачи

Глава рода Ширинов уже в силу этого своего статуса официально занимал административную должность, имевшую аналогичное наименование. Ширин-бей являлся по должности старшим из четырех Карачи, был их представителем.

Впрочем, это не значит, что он всегда защищал интересы этой высшей аристократии ханства. Нередко он придерживался перед престолом местнической, родовой политики, тем более что бейские роды почти постоянно соперничали друг с другом, а за каждым из них стояла весьма многочисленная клиентела.

Любой мурза или ага был готов поддерживать «своего» бея, рассчитывая на земельные и иные пожалования. У аристократической олигархии, опиравшейся на мелкофеодальную вольницу, хватало сил выступать и против хана, если он нарушал дворянские интересы, причем дело было не только в чисто количественном соотношении сторонников той или иной стороны.

Стамбул, заинтересованный в существовании постоянной сильной оппозиции ханам, гальванизировал старинное, восходящее к терэ равноправие Карачи и хана в вопросе престолонаследия — ведь все они были в равной мере чингизидами.

Естественно, это не могло не влиять и на религиозно-политическую активность экономически зависимых от карачи и их мурз-клиентов народных масс. Да и чисто объективно беи и другие карачи могли время от времени выражать волю крупных социальных групп, в том числе и крестьян, стремясь завоевать их поддержку в своей антиханской политике.

Ширин-бей обладал и узаконенными политическими привилегиями. Он мог вести личную переписку с зарубежными политическими лидерами. Единственный из беев, он имел не только разветвленный административный аппарат, но и собственных калгу и нуреддина.

Другие беи также располагали традиционными политическими привилегиями — отдельный род ведал всеми дипломатическими отношениями на одном каком-нибудь направлении. Так, род Яшлав курировал московские дела. Наконец, являясь членами дивана, карачи оказывали существенное влияние на непосредственную выработку решений во внешней и внутренней политике хана. И стоило дворянской оппозиции склонить их на свою сторону, как она без труда оказывалась в покоях бахчисарайского дворца.

Что же касается своих бейликов, то здесь, естественно, в руках беев были и суды, и финансы, и все административные институты. На своей земле они были полными хозяевами. Такое исключительное положение не нужно было даже поддерживать военной силой, хотя у беев и было собственное войско (бейсерак).

Сам хан писал в своих ярлыках: «... вручая сие высочайшее ханское повеление, повелеваем управлять имениями, оставляя себе бейлик до самой смерти... распоряжаться всеми фамилиями его рода и прочим населением, ограждать право, а равно собирать с бейлика разного рода доходы. Все мурзы (подчиненные бею) и прочие подданные, признавая его эмиром, должны обращаться к нему и исполнять его требования, следовать за ним, едет ли он верхом, идет ли пешком» (т. е. в дни войны или мира) (Никольский П.А., 1929, 9).

Валиде

Каким странным это ни может показаться, но в административный аппарат мусульманского ханства входили и женщины, что было весьма необычным для ряда христианских государств эпохи.

Так, например, имелась должность валиде, официально уступавшая иерархически лишь калге. И влиянием своим на хана валиде могла соперничать с каймаканом, так как на должность эту обычно назначалась мать правящего Гирея.

В случае смерти валиде должность ее могла быть передана ее сестре или иной близкой родственнице хана. Валиде имела скромный, но целиком от нее зависимый круг придворных, а ханская казна ежегодно отчисляла ей весьма солидную сумму в звонкой монете и натуральных припасах.

Диван

В Крыму диваном назывался своего рода государственный совет, в ведении которого были важные политические проблемы, а также внутренние вопросы, не подлежавшие юрисдикции сословных судов или кадиев.

Французский путешественник Пайсонель, присутствовавший на заседании дивана, перечислил его членов по убывающей их иерархических достоинств в следующем порядке: калга, нуреддин, Ширин-бей, муфтий, четверо беев-карачи, кадиаскер, op-бек, сераскиры трех орд, казнадар-баши, дефтердар-баши, актачи-баши, хан-агасы (визирь), килларджи-баши и т. д. (Пайсонель, III, II, 289). Подобный порядок мог со временем меняться, но в целом он приблизительно верен.

Лучшее свидетельство реального значения дивана в жизни ханства — это его право определять размер содержания, выделяемого на ханский двор и дворец. Далее, диван, и никто иной, решал вопрос о необходимости очередного похода и количестве потребного войска. Кстати, само войско выставлялось в большей своей части теми же беями — членами дивана, да и на знаменах отдельных отрядов красовалась не ханская, а бейская родовая тамга.

Решения дивана были обязательны для всех татар независимо от кворума собиравшихся на совет. Но бывали случаи, когда хан вообще не мог собрать диван: его члены не являлись, чтобы парализовать проведение в жизнь той или иной инициативы Гирея.

Примечания:

(65) В настоящее время работа по выявлению древних крымских родов продолжена в Институте языкознания АН СССР (Суперанская А.В., 1985, 192-194).

(66) Налог в крымской его разновидности следовало бы именовать налогом-рентой.

(67) Один вьюк — около 54 тыс. акчэ или 31 талер.

 

Продолжение следует...

Предыдущие части:

Крым — опытное поле Истории. "Исторические судьбы крымских татар". Главы из книги (1)

(2) Раннее средневековье

(3) Крымское ханство доосманского периода

(4) Крымский народ при Османах. Татарская экономика XV - XVII вв.

Автор: Валерий Евгеньевич ВОЗГРИН родился в 1939 году в г. Симферополе, в 1957 г. окончил Евпаторийскую мореходную школу, после чего до 1962 г. работал матросом, затем боцманом на судах дальнего плавания Черноморского государственного морского пароходства.

В 1967 г. защитил диплом на Историческом факультете Ленинградского государственного университета. С 1970 г. — старший, затем ведущий научный сотрудник Ленинградского отделения Института истории АН СССР.

В 1977 г. защитил кандидатскую диссертацию «Русско-датские отношения в 1697–1714 гг.». В 1988 г. присвоено учёное звание старшего научного сотрудника. В 1989 г. защитил докторскую диссертацию «Россия и европейские страны в годы Северной войны (история дипломатических отношений в 1697–1710 гг.)». В 1991 г. избран членом Королевской Датской Академии наук.

С 1998 г. — директор Научно-исследовательского центра «Меншиковский институт» (СПб.). С 2006 г. — доцент, затем профессор кафедры истории нового и новейшего времени Санкт-Петербургского государственного университета.

Оглавление:

Введение

I. Из глубины веков / Средневековое заблуждение / Древние насельники крыма / Тавры / Киммерийцы / Скифы

II. Встреча цивилизаций / Греки / Сарматы / Готы / Римляне

III. Раннее средневековье / Гунны / Хазары и мадьяры / Печенеги и половцы / Русские / Венецианцы и генуэзцы / Татары

IV. Крымское ханство доосманского периода / Первые десятилетия / Захват Крыма турками

V. Крымский народ при османах / Татарская экономика XV - XVII вв / Социальный и политический облик татарского населения Крыма

VI. Крым в XVI - середине XVII в. / Мухаммед-Гирей (1515 - 1523) / Сеадет-Гирей и новое ослабление Крыма / Политика Девлет-Гирея I и его преемников / Духовный мир эпохи

VII. Крым и Запорожье в XVII в. / Сходства и различия / Ислам-Гирей и Богдан Хмельницкий / Крым и Московское государство на исходе XVII в.

VIII. Крым в эпоху Девлет-Гирея II / Крымско-украинские отношения в 1690-х гг. / Крым и Швеция / Девлет-Гирей и Кантемир

IX. Походы Миниха, Ласси, Долгорукого / Крым накануне вторжения / Русские в Крыму / Дипломатия и внутренняя политика Крым-Гирея

X. Аннексия / Завоевание крыма / "Независимый" Крым / Шагин-Гирей / Присоединение / Передел земли / Новая эксплуатация / Начало колонизации

XI. Крым во второй турецкой войне и после нее / "Греческий проект" / Подготовка Россией войны / Война 1787 - 1791 гг. / Первый исход / "Комиссия для разбора споров..." / Поземельный вопрос в первой половине XIX в. / Экономика первой половины XIX в.

XII. Национальная политика царизма в первой половине XIX в.

XIII. Крымская война / Предыстория войны / Накануне / Начало войны / Татары в годы войны

XIV. Второй исход / Причины эмиграции 1850 - 1860 гг. / После войны

XV. Отмена крепостного права и развитие капиталистических отношений во второй половине XIX - начале XX в. / Пути экономического развития / Предпосылки антитатарской политики / Вакуфный вопрос / Новая эмиграция / Нарастание революционного движения / 1905 год

XVI. Эпоха столыпинских реформ / Рост культурной изоляции татар / Новое в системе просвещения / Политические результаты реформ

XVII. Революция 1917 г. / "Затишье" перед бурей / Февральская революция / Октябрьский переворот

XVIII. Гражданская война / Начало репрессий / Массовый террор / Советская Социалистическая Республика Таврида / Немецкая оккупация / Англо-французская интервенция / "Второе пришествие" Советской власти / Деникинщина / Врангель

Источник: http://www.cidct.org.ua/ru/publications/Vozgrin/index.html

Книга, написанная известным ученым, доктором исторических наук В.Е. Возгриным, рассказывает об исторических судьбах крымских татар. Это первая в нашей стране работа, в которой на широком историческом фоне прослежена судьба крымских татар как нации, так и в рамках самостоятельного государства.

Редактор Ю.О. Гнатовский. Оформление художника Е.А. Ильина. Художественный редактор Г.М. Чеховский. Технический редактор Л.В. Барышева. Корректор Т.М. Шпиленко

Москва «Мысль», 1992