Что не делать или Момент истины (Чего не должен делать Президент)

Дмитрий ВЫДРИН, философ, политолог, специально для «Я». От редакции: В этой статье Д.И.ВЫДРИНА есть одна маленькая (или большая? или не одна?) загадка — при внимательном прочтении поймете сами... Моментом истины в корриде называется тот краткий миг, когда всем присутствующим на действе — и зрителям, и тореадору, и даже быку — вдруг все становится пронзительно понятно. Все вдруг осознают, что уже произошло и что произойдет в ближайшее время. Думается, что сейчас в нашей истории как раз наступил такой момент. Не надо ничего выдумывать, надо только слушать время и, разве что, конспектировать его советы.

Две модели развития

По большому счету существует всего две модели общественного устройства. Сердцевиной первой является лейтмотив «Ты должен сделать», второй — «Ты не должен делать».

Все режимы, системы, страны, абсолютизирующие первую модель, приходили в упадок, погибали, распадались; следовавшие второй — достигали успеха.

Не будем вдаваться в философию причин подобного явления. Тут можно дать массу объяснений — начиная от самых запредельных. Так, Всевышнему просто претит, когда политические системы и их лидеры берут на себя Его функции — предписывать человеку, что ему делать, согласимся, функция скорее Божья, чем политическая. Снизойдем же до дел земных.

То, что строится на внешних предписаниях и регламентациях, всегда жизненно слабее, убоже того, что базируется на внутренних запретах и самоограничениях (что и есть, кстати сказать, ядром культуры).

Наверное, поэтому наиболее процветающие страны имеют самые короткие конституции (т. е. главные предписания общежития), а то и вовсе их не имеют. А подробные, пространные конституции свойственны, как правило, странам стагнирующим и деградирующим.

Украина, как и другие постсоветские страны, сейчас находится в так называемой точке бифуркации, когда у нее есть возможность определить свою судьбу на долгие годы вперед выбором — вот где уместно слово «исторический»! — одной из двух моделей. Выбор, конечно, не прост: слишком сильна инерция первой модели.

Но мертвые идеи, видимо, не менее цепки, чем иные живые люди. И вот по стране уже гремят набаты грядущих бед: «Вы должны собрать урожай…»; «Вы должны сделать правильный выбор как избиратель…»; «Мы должны ускорить реформы…»; «Реформы должны улучшить жизнь…»; «Жизнь должна стать богаче…»… И так всю жизнь: должны, должны, должны…

Три возможности

Надвигающиеся президентские выборы в связи со сказанным открывают три возможности.

Первая. Стратегия и, соответственно, практика долженствования становятся окончательно доминирующими в действиях власти.

Основными рычагами управления, а точнее понукания «местного производителя и потребителя» становятся насилие и угроза (в прямом и косвенном виде). Основными персонами в правительстве (по российскому сценарию) выступают «силовики», а основными ощущениями народа становятся страх и апатия. Передержанное в аппаратном чреве гражданское общество как бы рождается, но уже в виде общества «гражданской обороны».

Вторая. Искусственно продлевается момент неопределенности. Зачатки новых тенденций сосуществуют с привычными моделями администрирования.

Президент в этом случае снова стоит в центре качелей, опуская то одну, то другую сторону. Такое плавное покачивание позволяет всем участникам политических игр впадать в своеобразную административную прострацию.

Народ же, пользуясь этим, потихоньку (чтобы не разбудить власть) подворовывает и потихоньку (чтобы не озадачить власть) выживает.

В этой «вечной» неопределенности даже есть свой позитив, ибо она заряжена возможностью выбора. Но надо помнить, что вечно находиться в точке бифуркации, в точке выбора, невозможно, поскольку в ней отсутствует социальное время. Живя в безвременье, мы все больше отдаляемся от тех стран, от которых нам и так никогда не было близко.

Сторонников такой ситуации немало. В украинском истеблишменте предостаточно желающих навечно остановить течение времени, лишь бы это течение не раскачивало пресловутую «лодку».

Третья. Главные участники предстоящих президентских выборов все же поймут свою миссию: это не бычья логика напористого долженствования, а возвышающая христианская харизма недеяния.

Создается новое громадное поле людской активности, инициативы и самореализации, до поры ограниченное множеством социальных запретов. Общество «раскукливается» из той чудовищной уныло-серой неподвижной оболочки, в которую его заключили бюрократические и номенклатурные оковы.

Очень, очень многое в выборе украинского пути будет зависеть от будущего президента. Поэтому столь велика ответственность претендентов на этот пост.

Чего не должен президент

Говоря о претендентах, я, естественно, имею в виду только тех двух-трех соискателей президентства, которые обладают волей. Причем волей не в её ортодоксальном понимании как способности к поступку, действию, а в цивилизованном — как умении удержаться от определенных поступков, действий.

Итак, соответственно, можно сформулировать первый постулат, которым мог бы руководствоваться волевой претендент, имеющий намерения и шансы стать президентом: президент не должен пытаться изменить, тем более улучшить, жизнь страны.

Этот постулат вытекает из того доказанного практикой обстоятельства, что жизнь всегда и везде ухудшалась, как только её целенаправленно пытались улучшить.

Доказательств прямого позитивного воздействия каких-либо политиков, лидеров, президентов на общественную жизнь ещё меньше, чем доказательств жизни на Марсе. Кстати говоря, передовая политологическая мысль уже почти подошла к подобному пониманию. Даже американские политологи приходят к выводу, что будь у Франклина Рузвельта воля не вмешиваться в естественный ход событий, то Великая депрессия 30-х была бы преодолена в два-три раза быстрее и вошла бы в историю не более, как рядовой циклический спад.

Даже российские политологи поняли, что единственным, пусть и архаичным, но волевым политиком в новейшей истории страны был Примаков, который воистине дьявольским усилием воли не давал правительству, так сказать, «работать» — звонить, распоряжаться, вмешиваться, делить, наделять и т. д. — чем и обеспечил определенный рост производства.

Намерение гасить чиновничью «активность» может понять, наверное, лишь тот, кто знает, что любой чиновник имеет КПД не более 10% — 90 работают исключительно на личный карман.

У нас, повторяю, есть два-три претендента, политическая воля которых, надеемся, выше искушения властного рукоблудия, сильнее инстинкта непрерывного использования несовершеннолетней страны. Можно также надеяться, что у этих претендентов нет программ «улучшения жизни украинского народа» — а если и есть, то это лишь дань предвыборной игре.

Поэтому зафиксируем ещё одно пожелание: президент не должен иметь программы. На наш взгляд, сегодня для страны нет большей опасности, чем суетливый и гиперактивный лидер с программой — новым курсом, планом, стратегией…

А в чем же тогда главная функция президента? А функция эта заключается в его реальных, а не кажущихся, возможностях.

Президент не может непосредственно изменить, тем более улучшить, жизнь своего народа, но он может изменить и улучшить свое непосредственное окружение. То есть, говоря суконно-казенным языком, главная функция президента — кадровая.

Президент — не директор страны, не её завхоз и уж тем более не хозяин. Таких функций штатным расписанием истории, какие бы иллюзии ни строили на этот счет некоторые политики, сегодня уже не предусмотрено. Максимум, кем он может быть, — это инструктором по кадрам.

Правда, в отличие от, так сказать, натурального кадровика он должен владеть в чем-то уникальным даром селекции элиты не по анкетным данным, не по внешним факторам (как-то преданность, исполнительность, компетенция и пр.), а по породе, по природе, по социальному генотипу, по органичной внутренней — не политической, а именно психологической — причастности именно к тому виду элиты, который в данных условиях актуален, плодотворен и эффективен.

Великая миссия президента — найти, прочувствовать и сплотить в необходимую «критическую массу» группу людей, которые бы не мучительно выдумывали, что им нужно делать, а чувствовали это, ощущали на уровне чуть ли не инстинктов, рефлексов и глубинных стереотипов своего характера.

Кстати сказать, проницательнейший Бертран Рассел в книге «Власть» заметил, что различные типы элит — земельная, промышленная, финансовая и прочие — резко различаются не столько взглядами, идеями, а именно своими характерами. И не дай Бог, если характер правящей элиты не совпадает с потребностями, вызовом, велением времени.

Драма нынешнего нашего президента — и, соответственно, народа — как раз и заключается в том, что он собрал вокруг себя «критическую массу» людей, абсолютно не соответствующих всем основным вызовам времени именно характерами. Тут не надо было быть Станиславским, чтобы не поверить этим типажам, попытавшимся играть абсолютно чуждые им роли — тем более, в такой непростой пьесе, которая разыгрывается на стыке тысячелетий.

Видимо, злой рок всех постсоветских президентов в том, что они всегда искали людей, не способных предать их. А им бы надо было искать тех, кто не способен предать себя. Это и есть главное свойство подлинной элиты — неспособность предать свое родовое предназначение.

Не реформаторы, но реформированные

Такие люди в нашей стране были и есть. Уже сложилась небольшая, разрозненная, но обладающая внушительной внутренней энергией новая экономическая, предпринимательская элита. (Просим не путать её с экономической номенклатурой, с «банкирами», вышедшими из райкомов комсомола, с «бизнесменами», торгующими подписями подельников-чиновников, и прочей псевдореформаторской шушерой.)

Новая экономическая элита — это та порода, которая проросла из новых, пусть худосочных, тенденций нового образа жизни. Это не «реформаторы», а реформированные новым жизненным укладом люди. Это горстка отчаянных, которые риск сделали нормой жизни, а свою жизнь целиком поставили на кон успеха. Это их нервами и судьбами вымощен наш химерный рынок.

Если систематизировать требования, которые сегодняшнее время предъявляет к новой элите, то вырисовывается следующий её облик:

1. Это должны быть люди, безусловно, молодые, во всяком случае до 40 лет, то есть люди, не впитавшие в себя тот «совковый» менталитет, который долгое время отличал нас от другого мира.

В одной из стран СНГ есть ресторан «Серебряный век», который, как ни странно, входит в десятку лучших ресторанов мира по обслуживанию и кухне. Секрет такого феноменального успеха объясняется очень просто: среди сотни сотрудников этого ресторана по условиям хозяина нет ни одного, кто имел хотя бы час стажа работы в прошлом общепите. Этот же принцип должен исповедоваться при формировании нового властного эшелона. Никто из этих людей не должен иметь ничего общего с былой системой ценностей и образа жизни. Никто не должен быть заражен бациллами тотального единомыслия, холуйства, чинопочитания, лицемерия.

2. Это должны быть люди, успешно состоявшиеся в новой системе координат и отношений. Бывают исключения, но редко удается молиться двум богам, редко удается дважды предать себя.

Человек, связанный с новой системой всей плотью и кровью, наиболее остро ощущает вызовы своего времени, и он не будет мучиться тем феноменом, который Гегель назвал раздвоенным сознанием, а Кьеркегор — сознанием несчастным.

3. Это должны быть легально богатые люди, то есть те, кто не стыдится нажитого богатства даже при том, что наше государство — от президента до последнего чиновника — последовательно отстаивает лицемерную идею постыдства богатства и делает все, чтобы любое богатство ассоциировалось с криминалом, нечестностью, «обманом народа».

Это должны быть люди, бесконечно уставшие от социального лицемерия, от постоянной лжи власти и народа друг другу, люди, обладающие повышенным чувством собственного достоинства, которые душевный дискомфорт и риск готовы предпочесть унылым однообразным уловкам и фальши существования. К тому же, это должны быть люди, которые не просто имеют значительную собственность — недвижимость и движимость, но ещё и декларируют её. Это люди, уже сделавшие свой выбор, выбравшие свой путь.

Японцы говорят: истинный путь — тот, с которого невозможно свернуть. Сегодня у нас есть только один критерий найти людей, которые уже не свернут с того пути, по которому рано или поздно пойдет вся страна. Это их собственность, органично вжившаяся в этот путь.

Как это ни покажется странным, но так называемая «экономика» — лишь маленький частный раздел психологии. Не из «правильной» экономики возникают нужные эпохе люди, а из нужных эпохе людей вырастает «правильная» экономика.

4. Это должны быть люди, наработавшие, нажившие и выстрадавшие необходимый для нового времени профессиональный ценз.

Это те люди, которые умудрились за последние 10 — 12 лет не только выжить, но и пройти все ступени предпринимательско-менеджерской деятельности — начиная от кооператоров и «челноков» и заканчивая владельцами крупных фирм и корпораций.

Почему, кстати, громадная Россия проиграла войну крошечной Чечне? — Российским армейским генералам — теоретикам глобальных военных кампаний и масштабных операций — противостояли практики уличного боя и партизанской горной войны.

Пока нашей экономикой будут управлять «экономисты»-теоретики, мыслящие понятиями книжной макроэкономики, а не люди, выросшие из пор микроэкономической среды, она будет терпеть поражение за поражением.

5. Это должны быть люди, как это ни покажется несовместимым с тем, что было сказано выше, с достаточно высокой личной культурой, возможно, находящиеся в противоречии с внешней средой, но в гармонии со внутренней; скорее верующие, чем агностики, скорее гордецы, чем холопы.

Эти качества не так сложно выявить. Человек культурный по своей породе, то есть обладающий повышенным чувством собственного достоинства, легко виден в толпе, тем более, на нашем общем социальном фоне. Эти люди никогда не работают из чувства преданности, хотя могут работать из чувства долга. Они, как правило, работают не за идею, а за деньги. И речь тут идет именно о продаваемости своего труда, а не о личной продажности.

6. И наконец, необходима «критическая масса» подобных людей.

В серьезной российской прессе уже неоднократно иронизировали над попытками «испечь правительственный пирог» механистическими способами, когда берутся «пять бывших министров, два коммуниста, два финансиста, два еврея и один бизнесмен» и из всего этого в администрации пытаются сделать эдакую правительственную кулебяку.

Один, два или три представителя новой волны, какими бы качествами они ни обладали, общего качества правительства не изменят. Поэтому заведомо была обречена на неуспех украинская модель, где в каждое правительство пытались «втиснуть» одного реформатора или одного бизнесмена.

Как бы пресса ни надувала этих одиночек до невероятных размеров, подобно тому, как цыган надувает через соломинку перед продажей тощую лошадь, толку от этого никакого.

Нужна именно «критическая масса» подобных людей, которой они смогут подавить непрерывное сопротивление громадной прослойки «кувшинных рыл» — чиновников среднего звена, которые способны свести на нет любое самое благое начинание, от кого бы оно ни исходило-то ли от премьера, то ли от президента, то ли от самого Господа Бога.

Чего ещё не должен президент

Если продолжить размышления на эту тему, связав её с предыдущей, то президент не должен бороться с олигархией.

Одной из самых больших мифологем нашего времени является то, что стоит приструнить, напугать, уничтожить и т. д. пресловутую олигархию — и жизнь народа, мол, сразу наладится.

Это, во-первых, весьма распространенное заблуждение, поскольку нет ни одного из 15-ти потенциальных претендентов на пост президента, в чьей программе не значился бы пункт «Борьба с олигархией». Во-вторых, это очень опасное заблуждение. Опасное потому, что олигархия — это естественное продолжение ныне существующей системы, образа жизни, уровня развития страны.

Попытка свалить олигархию была бы похожа на цирковой номер «Нанайская борьба», когда один из «мальчиков» пытается подмять другого, то есть половину одного и того же артиста.

Дело в том, что олигархия в любом её виде — будь то клановое влияние на власть, власть главной «семьи», кумовство и своячество (как возможный будущий вариант патриархально-селянской модели управления страной) — все это издержки не слабости президента, не слабости исполнительной власти, а слабости народа.

Соответственно, самое страшное, что может случиться (хотя такое у нас не может случиться в принципе никогда), — это когда президент побеждает олигархию. Такая ситуация называется диктатурой. Другое дело, если олигархию побеждает народ. Вот такая ситуация называется демократией, а точнее — гражданским обществом.

Можно было бы долго говорить о том,. что нужно народу для того, чтобы уничтожить или хотя бы ограничить олигархию во всех её проявлениях — как европейских модерных, так и азиатских архаичных. Пока же достаточно сказать следующее:

в принципе победить олигархию может только богатый народ. В странах со средними зарплатами 2 — 3 тысячи долларов в месяц олигархии просто не наблюдается. С другой стороны, нет ни одной страны в мире со средней зарплатой меньше 100 долларов в месяц, где бы не творились бесчинства тех или иных олигархических форм.

Отсюда вывод: если президент в наших условиях начинает бороться с олигархией, не повышая при этом уровень жизни народа, то дело скорее всего идет к диктатуре. К тому же существует странная закономерность. При любой борьбе с олигархией первыми в этой «священной войне» почему-то погибают не олигархи, а чаще всего их противники, в том числе политические, или же оппозиционеры действующей власти.

Иное дело, если речь идет об изменении природы, о трансмутации олигархических образований. В медицине уже существуют препараты и методики, осуществляющие мутации злокачественных опухолей в доброкачественные. Точно так же в современной политике есть способы мутирования олигархических образований, жадно пожирающих свою страну, — в формы, которые уже не выступают для нее жизненно опасными.

Эффективным способом является общественная легализация, если можно сказать, «лучших» представителей подобных образований через включение их в систему общественной ответственности.

Березовские и Волковы значительно менее опасны, когда они делают дела в более-менее обозреваемых извне кабинетах, чем когда они делают делишки в скрытых кулуарах «семей». «Гласность и открытость» в свое время даже из такого монстра, как компартия, сделали достаточно безобидную общественно-политическую организацию.

А поэтому единственное в этом плане, что, на наш взгляд, может сделать президент, — это не полная ликвидация, а хотя бы частичная прозрачность существующих олигархических субстанций. У олигархии есть два основных инструмента общественного влияния, воздействия на власть — это тайна и блеф. Стоит разрушить тайну, как блеф испаряется сам по себе, а олигархия без блефа — не такой уж и сильный игрок даже против слабого народа.

К тому же — не стоит допускать, чтобы президент страны был смешон. А президент, борющийся в бедной стране с олигархией, не менее смешон, чем Дон Кихот, борющийся с ветряными мельницами.

Наконец, президент не должен создавать идеологию. Надо сказать, что одним из самых опасных дел для государственных мужей является попытка создания какой-либо идеологии.

Впрочем, не менее опасный соблазн — использовать чужую идеологию в уже готовом виде. У жизнеспособных идеологий, как правило, нет реальных персонифицированных творцов, как, например, у хорошего анекдота никогда нет и не может быть конкретного автора.

Все попытки искусственного изобретения тех или иных идеологий заканчивались плачевно, причем и для авторов, и для последователей. Плачевно заканчивались и попытки слепого следования даже эффективным, но чужим идеологиям. Идеология — очень тонкая и к тому же штучная субстанция; поэтому нужно обладать безукоризненным политическим вкусом и изощренной социальной интуицией, чтобы, например, чужую идеологию сделать «родной».

Украина сегодня заполнена целой галереей странных политических типов, которые щеголяют в чужих, а потому нелепых идеологических одеждах: из-под элегантных белых манжет либерализма вдруг покажутся мозолистые руки с черными ногтями; или наоборот — из-под спецовочных рукавов каких-нибудь «трудовиков» нагло вынырнет циферблат платиновых «Картье» и т. д.

Наших избирателей можно обвинить в чем угодно, кроме полного отсутствия политического вкуса. Любое несоответствие содержания и формы, тем более несоответствие вопиющее, избиратель чувствует пусть не так тонко, как хотелось бы, но достаточно ощутимо. Поэтому, как мне кажется, выезд, скажем, господина Суркиса на выборы в социал-демократическом антураже был воспринят так же, как если бы он разъезжал на старом «Запорожце».

Дело в том, что социал-демократия — это идеология неуспеха, это идеология латентной зависти тех, кто, пусть в мягкой форме, но все же хотел бы отобрать кое-что у более удачливых и кое-как поделить. Поэтому трудно представить, у кого и что ещё хотел бы забрать упомянутый господин.

В свое время наш великий земляк Сергей Булгаков писал, что социал-демократия — это «бескрылая, сиюминутная, мелочная, вульгарная и приземленная мечта» не совсем сытых масс.

Можно, конечно, понять и даже поддержать социал-демократические устремления младших научных сотрудников, по году не получающих зарплату, но поверить в искренность людей достаточно успешных и даже сверхуспешных — весьма и весьма проблематично.

Если зашла речь об успехе, то следует заметить, что успех — это краеугольный камень любой жизнеспособной идеологии. Хочу попутно развеять одно из самых устоявшихся заблуждений в политике. 

Отнюдь не та или иная идеология приводит к успеху, а совсем наоборот. Вокруг того или иного успеха строится та или иная идеология.

Не идеология американской мечты — самая, кстати, продуктивная в мире — привела к процветанию миллионы американцев, а наоборот: вокруг жизненных персональных выигрышей, индивидуальных побед над обстоятельствами и личностных успехов возникла эта знаменитая идеология.

Поэтому когда претендент говорит своим избирателям, что даст им идеологию (национальную идею), которая приведет их к успеху, — это утопия и нонсенс.

Вообще все идеологии в контексте власти делятся на две категории. Первая — это когда власть говорит народу: «Я дам…»; вторая — когда власть говорит: «Я не буду мешать…». Догадайтесь-ка, при какой идеологии народ живет лучше.

В заключение хочется процитировать самую великую и, пожалуй, самую короткую книгу всех времен и народов — «Дао дэ цзин». Говоря о том, что недеяния всегда выше деяний, автор пишет:

«Лучший правитель тот, о котором народ знает лишь то, что он существует. Несколько хуже те правители, которые требуют от народа их любить и возвышать. Ещё хуже те правители, которых народ боится, и хуже всех те правители, которых народ презирает».