Про ЭТО. Особенности национальной охоты за голосами

А хотелось бы, чтобы избиратель — особенно молодой — узнавал о технологии Этого не на улице, а, как минимум, на страницах солидных печатных изданий. Итак, про Это — в плане попытки дезавуирования наиболее расхожих предрассудков и выявления подлинных электоральных мотивов и желаний.

Эта вера восходит, очевидно, к фатализму языческих праславянских эпосов, в которых «правый» или «левый» выбор — «Налево пойдешь — коня потеряешь, направо пойдешь — жизнь потеряешь» — всегда отождествлялся с самой судьбой. Хотя, возможно, в этой вере немало уже и от современного вульгаризма, механистичности бытового мышления, стойко связывающих результаты личностного выбора с чем-то сугубо внешним, например, с физическими параметрами, а не с душевной приязнью, симпатиями или антипатиями.

Мне посчастливилось наблюдать различного рода политические выборы от Северной Америки до Южной Африки, и практически нигде не удалось зафиксировать модель, хотя бы отдаленно напоминающую отечественную право-левую парадигму.

При том цивилизованный мир уже давно пришел к выводу, что не политическая география, а личностные, интеллектуально-психологические особенности играют доминирующую роль во время выборов высшего порядка.

С точки зрения современных мировых подходов, совершенным архаизмом выглядит, например, технология, отрабатывавшаяся окружением ныне действующего Президента (Кучмы — ред.), по которой его повторный успех на выборах должен был зависеть от того, насколько левым — «розовым», «красным» — будет его основной оппонент.

Последний раз подобная технология сработала в России в начале 90-х и очень быстро исчерпала себя. Даже успех Ельцина в его противостоянии Зюганову уже подчинялся, вопреки господствовавшим у нас представлениям, новейшим тенденциям столкновения характеров, личностных имиджей, психологических масок, но не целенаправленному выводу на персонифицированную «красно-коричневую» угрозу.

О том, что же в действительности повлияло на результаты тех выборов, подробнее скажем ниже.

Если в предыдущие избирательские эпохи личность лидера в значительной степени отождествлялась с «линией партии», то сейчас партии все больше пытаются «слиться» с той или иной сильной и яркой личностью. Если раньше претенденты заискивали перед партийными структурами, видя в них залог успеха, то сейчас партструктуры все более заискивают перед реальными претендентами, видя в них шанс своего бюрократического выживания. Показательно, что и политически необразованные, но обладающие свирепым чутьем спонсоры все более переходят сейчас с «коврового», «кассетного» деньгометания по партийным площадям на высокоточную «кэшевую» обработку конкретных персональных целей.

• Первый и важнейший фактор — общемировая тенденция деколлективизации сознания. Стадный инстинкт, заставлявший отдельные части общества сбиваться в компактные единомыслящие кучки, уже иссякает. Его место занимает ситуативное стремление отдельных суверенных и разномыслящих граждан-избирателей поддержать наиболее ярких, интересных и сильных лидеров.

• Во-вторых, партии все более утрачивают значение, прежде всего для президентских выборов, как механизм отбора, воспитания и предвыборной «раскрутки» наиболее перспективных и ярких лидеров. Сегодня такую важную — а в некоторых странах, типа США, важнейшую — функцию выполняют не партийные инструкторы, пропагандисты и секретари, а аполитичные руководители рекламных и консалтинговых фирм и агентств. Они в очередной раз доказали, что профессиональная работа за деньги чаще всего эффективнее дилетантской возни «за идеи».

Во всяком случае, специалисты по рекламе — Джимми Карвилл, занимавшийся выборами Билла Клинтона, или Жак Сегел, «избравший» Франсуа Миттерана, думается, были в одиночку полезнее своим патронам, чем стоявшие за теми громады демократической и социалистической партий.

• В-третьих, партии уже почти утратили и для масс, и для элит функцию политико-образовательную и просветительскую, почти полностью перехваченную всевозможными независимыми политологическими центрами, институтами, фондами и обществами. Различного рода партшколы, курсы и т. д., существовавшие отнюдь не только в недрах компартий и окруженные ореолом приобщения к неким эзотерическим знаниям, сейчас смешны и нелепы, как курсы знахарей или подпольных повивалок.

• В-четвертых, практически исчезли информационная и трансляционная функции партий. Если ранее партии аккумулировали и доносили определенную информацию от низов верхам и наоборот, то сейчас это более успешно выполняют масс-медиа и, особенно в развитых странах, Интернет — последний, кстати говоря, уже многое погубил, погубит и партии.

• В-пятых, партии как часть общественного организма имели смысл лишь в условиях достаточно жесткой его дифференциации. То есть, над каждой относительно обособленной частью общества, с её специфическим укладом, уровнем жизни, общественными функциями, социокультурными параметрами и соответствующими представлениями и вырастали различные политические машины. Ныне же растущая унификация социального космоса по многим его параметрам уничтожает и этот фактор.

• Наконец, в-шестых, могучим стимулом существования различных партий многие десятилетия была их жесткая конкуренция с партиями коммунистического толка. И если за последними стояла финансово-организационная поддержка сверхдержавы, то их конкурентам приходилось совершенствоваться за счет, в основном, собственных ресурсов, что во многом стимулировало их развитие. Соответственно, уход СССР с партийно-политической арены обессмыслил существование тысяч партий-антагонистов. В водоворот ушедшего на дно «Титаника» — КПСС — фактически засосало и все сновавшие вокруг партийные суда любого класса — от утлых джонок до мощных авиаматок с банкометами главного калибра.

Расколы Руха или СДПУ (о) пока, правда, воспринимаются как результат действия субъективных факторов — предательства, продажности, непостоянства, зависти отдельных их членов. Хотя на самом деле — это слабые отзвуки будущих трансевропейских, мировых катаклизмов. Это объективное крушение политически и морально устаревших механизмов, объективно исчерпавших свои функции и держащихся на плаву за счет традиций, ностальгии, партийных касс, юридических подпорок типа пропорциональных выборов, функционеров, для которых роль партийных вождей понятнее, чем роль общегражданских лидеров.

Исходя из сказанного, можно с известной долей уверенности утверждать, что преимущество на будущих президентских выборах будет иметь претендент, жестко не связанный с партийными структурами. Или по крайней мере не тратящий сил и ресурсов на их создание, поддержание и «раскрутку». Конечно, если для этого претендента политическая реклама будет уже органичнее партийной пропаганды, Интернет — партийных листовок, а политическое имиджмейкерство — партхозактивов.

То есть, принцип работы механизма голосования очень прост: позитивно голосуют за позитивное. В каждой стране на каждых президентских выборах возникают свои требования к позитивности облика претендентов. Но все же есть некие главные составные черты этой позитивности, которые могут лишь меняться по степени их приоритетности в зависимости от специфики социального времени. К ним, прежде всего, относятся оптимизм, решительность, простота. Рассмотрим эти качества.

В украинских условиях оптимизм лидеров как способ трансляции избирателям веры в то, что «все у нас получится», как механизм перманентной «подкачки» этих надежд до хотя бы минимально необходимого уровня сегодня крайне важен. Приоритетность его определяется, в первую очередь, длительностью отложенных ожиданий нормальной жизни основной части населения, мрачностью общей социальной атмосферы, угрюмостью повседневного бытия.

При таких обстоятельствах политический лидер, как бы излучающий уверенность в свои силы и силы общества к добрым переменам, демонстрирующий благожелательность и добродушие к партнерам и союзникам, веселую иронию и толерантность по отношению к оппонентам, душевное здоровье и самоиронию, сразу получает исключительную фору.

Выше уже говорилось о неверном восприятии нашими политическими технологами механизма победы Ельцина над Зюгановым. Почему-то считается, что ельцинские технологии стремились столкнуть «правого» хозяина с «левым» оппонентом.

Именно для столкновения с такой маской команда Ельцина «помогала» Зюганову, выводя его на прямое столкновение со своим патроном. Эта команда также сделала все, чтобы нейтрализовать Лебедя, ибо попади этот потомок ефрейтора Теркина во второй тур, он бы просто смел своей психоэнергетикой, как городошной битой, российского «папу» с политического поля.

Эту, казалось бы, уже тривиальную во всем политическом мире технологию почему-то в упор не хотят замечать, а тем более применять наши политтехнологи. На выборах 1999 года все более или менее громко заявлявшие о себе претенденты имели и отрабатывали противоположные данному принципу имиджи: сердито-недовольный Кучма; скорбно-пуританский Мороз; сурово-осуждающий Марчук; гневно-обличительная Витренко и т. д.

Тем самым, по крайней мере по данному качеству, шансы названных претендентов были сопоставимы. Но стоило кому-то из них лишь слегка откорректировать имидж, сделать лишь относительно нетрудную переакцентировку с пессимизма на оптимизм, как его шансы по отношению к другим резко бы возросли.

Лидер — это всегда социальный каскадер, общественный сорвиголова, гусар, игрок, авантюрист.

Советская система погибла в значительной степени потому, что попыталась нарушить естественные правила формирования элит, заменив стихийность планово-номенклатурным принципом пестования послушных чиновников. Тем самым была почти выбита из общества когорта отчаянных, способных поставить на кон свою жизнь и чужую судьбу. Та когорта, которая одна и способна вести общество на прорыв в неизвестное будущее, которая готова гибнуть, как штрафные батальоны, на редутах экономических и политических реформ.