Сергей Булгаков: политологические парадоксы

Дмитрий ВЫДРИН, специально для "Я". Булгаков честно и открыто выступал против тех политических течений, философских и даже религиозных доктрин, которые обещали скорый и безболезненный приход всеобщего и безмятежного счастья. А обещали все. Причем громче всех обещали именно политики, поскольку обещания — это универсальное горючее, которым заправляются политические машины всех марок вот уже несколько тысяч лет.

Было, было в учении философа, экономиста, политолога С. Н. Булгакова, а затем теолога и духовного наставника отца Сергия (в 1918 г. он стал священником) нечто такое, что вызывало единодушную ярость радикалов и консерваторов, атеистов и верующих, социалистов и монархистов. Может быть, именно то, что он не верил в чудо? Точнее, он категорически был против того вульгарного представления о чуде как тотальном благе, которое возникает из ничего и даруется за что-то, — представления, которое было столь распространено в его (да и не только в его) время.

Булгаков честно и открыто выступал против тех политических течений, философских и даже религиозных доктрин, которые обещали скорый и безболезненный приход всеобщего и безмятежного счастья. А обещали все. Причем громче всех обещали именно политики, поскольку обещания — это универсальное горючее, которым заправляются политические машины всех марок вот уже несколько тысяч лет.

Кроме того, многих друзей и недругов Сергея Николаевича крайне раздражало то, что ему совершенно не было присуще чувство мести. Если прав наш современник, утверждающий, что свободным человеком движет стремление к свободе, а рабом движет жажда мести, то можно утверждать, что политик и политолог

Булгаков был одним из весьма немногих в данной сфере, кто полностью «выдавил из себя раба». Он даже не боролся со своими политическими противниками, поскольку считал, что можно проиграть, борясь с самым слабым недругом, приняв его правила борьбы и тем самым превратившись в его alter ego, зеркально переняв все его пороки и недостатки.

Такие особенности мировоззрения Булгакова, очевидно, обусловили и то, что его имя пока еще менее известно по сравнению с возвращаемыми теперь именами высланных, выехавших в 20-е годы из нашей страны или репрессированных мыслителей. Многие идеи, популярные сегодня, почувствовали бы себя весьма зябко под холодным и беспристрастным взглядом угрюмого старца.

Мы все истосковались по благим вестям, по крупицам счастья, мы еще хотим верить в то, что сбудутся обещания политиков, что возможны пусть не чудесные, но хоть какие-нибудь перемены к лучшему. Эта вера, может быть, и является последней опорой нашей жизнестойкости, если не считать, конечно, неприязни и зависти к недругам.

В такой атмосфере нелегко внимать мыслителю, который не обнадеживает, но остерегает, не утешает, но предупреждает, не обвиняет, но прощает, не обещает, но требует усилий. Требует от личности и общества полной честности, духовной смелости и интеллектуального мужества, напряженной душевной работы, новых взглядов на то, что и так кажется слишком новым. Тем не менее, делать вид, что неожиданных, порой парадоксальных выводов отца Сергия не существовало, вряд ли полезно.

В период нашей небывалой политизации представляется важным выделить из колоссального и многообразного творческого наследия Булгакова именно его политологические взгляды, причем именно те из них, которые максимально отличаются от нынешних общепринятых. Ведь чем дальше отстоят друг от друга точки зрения на один и тот же предмет, тем шире поле поиска оптимальных решений.

Гуманно ли гуманизировать политику?

Самым, пожалуй, неожиданным покажется современному читателю вывод Булгакова о неплодотворности идеи гуманизма, его скепсис по отношению к политическим попыткам воплощения этой идеи.

Но не стоит, очевидно, спешить с обвинениями. Необходимо по порядку рассмотреть все аргументы отца Сергия, предваряя их следующим уточнением. Дело в том, что столь популярные недавно идеи, которые многим казались новыми, а именно — гуманного социализма, социализма «с человеческим лицом», были достаточно распространены уже в начале века, вплоть до 20-х годов. И у нас, и за рубежом.

Тогда существовали и разрабатывались как раз те теоретические модели социализма, где человек выступает самоцелью, где торжествуют общечеловеческие ценности, где права личности имеют приоритет над правами коллектива и государства.

Обществовед И. А. Давыдов, например, писал в предисловии к своему переводу книги французского ученого Лебушера «Гильдейский социализм» следующее: «Человек как самоцель... во всем богатстве и многообразии сокрытых в нем возможностей становится целью, средством, проводником и прежде всего творцом истинно свободных форм гражданской жизни» (1)...

Сам же Лебушер и его единомышленники рисовали идиллическую картину социалистического общества, где в центре внимания стоит не государство и коллектив, а личность производителя, где главными задачами считаются не проблемы распределения, а производственные и общественные права человека. Булгаков неожиданно подверг критике не только наш доморощенный вариант тоталитарного казарменного социализма, но, как ни странно, и модели социализма «гуманизированного», казалось бы, совпадавшие с его антропоцентристскими мечтаниями. Более того, он недвусмысленно предостерегал конкретных политиков от выбора гуманизма как единственного критерия верности, реальности выбранного политического курса и принимаемых решений.

Да, понятие «гуманизм» едва ли не самое популярное ныне. Вместе с тем, редко кто расшифровывает суть и свое понимание данного понятия. Булгаков, однако, верный научной корректности, давал исчерпывающие характеристики всех категорий, которыми он оперировал.

Гуманизм Булгаков определял прежде всего как полное доверие природе человека, совершенству его потребностей и желаний. И именно эту особенность, чреватую, по его мнению, многими опасными последствиями, демонстрировало социалистическое учение.

В одной из основных своих работ — «Христианство и социализм» — он писал: «Социалистическое учение о человеке, без различия оттенков, имеет в своей основе веру в беспредельную способность человеческой природы к совершенствованию, если только она поставлена в соответствующие условия» (2).

При этом подчеркивалось, что социализм по сути — это и есть частное следствие, порождение и разновидность гуманизма, а не исходный путь движения к последнему, как зачастую трактуют. Вот эта-то гуманистическая сущность, подоплека социалистического учения, по мнению Булгакова, приводила на практике к целому спектру доктринальных ошибок или упущений и — вот в чем главный парадокс — порождала многие антигуманные политические стратегии.

Социализм, будучи массовым политическим движением, ориентированным на немедленные политические и социальные результаты, в силу своей гуманистической установки должен был исходить из презумпции совершенства потребностей и желаний самых широких масс. То есть, если гуманизм Возрождения обожествлял природу творческой личности, воспевал совершенство лучших представителей рода человеческого, то политический характер социалистического гуманизма требовал делать то же самое по отношению к целым общественным классам.

Подобный тотальный, статистический гуманизм, нивелировавший потенции и качества «высших» и «низших» личностей, заставлял чудовищно упрощать природу человека.

Сама мысль, отмечал Булгаков, о губительной стихии страстей, «о трагических противоречиях человеческой природы далека социалистическим верованиям. Их представление о человеке вообще бедно и поверхностно. Для большинства этих учений человеческая природа есть просто tabula rasa, чистая доска, на которой пишет то или другое содержание социальная среда» (3).

Соответственно, социализм либо отделывался скороговоркой, либо оказывался «безответен перед основным вопросом, что же такое человек, какова природа человеческой личности, человеческого общества» (4). (Булгаков считал, что лишь Фурье был единственным социалистом, кто вообще поднимал вопрос о «социалистической антропологии» и не растворял человека в социологии.) Из таких, казалось бы, весьма абстрактных предпосылок социализма вытекали следующие вполне ощутимые политические последствия.

Жестокость и зависть, лень и жадность — далеко не исключительные качества в народной среде. «Ведь надо правду сказать, — горько иронизировал Булгаков, — что работать мы не любим и не умеем, сверху и донизу».

На это указывали и многие его выдающиеся коллеги, в частности Н. И. Бердяев, В. Г. Короленко и др. (Может быть, стоит обратить внимание на такую закономерность: многие российские «поповичи», выходцы из среды провинциальных священников или же сами священники и писатели зачастую оказывались большими знатоками и реалистами в оценке качеств «субъективного фактора» политических явлений, чем профессиональные политики).

Поэтому-то Булгаков и называл апокалиптиками тех, кто обещал, что после революции все негативные качества людской природы будут за несколько лет исправлены новой социально-политической средой и наступит чудо явления нового прекрасного человека, нового гармоничного общества, новой семьи, коллектива и т. д.

В концепции же самого ученого все это может произойти, но не через чудо, а через колоссальный долговременный духовный труд человека над самим собой, через веру в Христа как эталон современной личности, через подвижничество отдельных людей.

Обвинения отца Сергия суровы:

Эта нацеленность всех политических действий и решений на первейшие «житейские требования» масс (что, казалось бы, весьма похвально) обусловливает низкий творческий потенциал нового социально-политического строя.

В талантливом художественно-публицистическом произведении «На пиру богов (Pro et contra)» отец Сергий устами своего героя, сельского богослова, с горечью восклицает: «Как бездарна и уродлива русская революция: ни песни, ни гимна, ни памятника, ни жеста даже красивого. Все ворованное, банальное, вульгарное» (6). Иначе говоря, ученый по сути предупреждает о ловушке, которую готовит подобный гуманизм: борясь лишь за самое необходимое, в итоге не получаешь ничего.

Кроме того, такой гуманизм по существу рождает антигуманизм. Антигуманность по большому счету проявляется в «духовном каннибализме» — «пожирании предков», т. е. в поразительном равнодушии к своим предшественникам. Культ сиюминутных житейских требований, объявление их самыми важными приводит к забвению таких исконных человеческих ценностей, как историческая преемственность, благодарность предкам.

Тот же булгаковский alter ego — сельский богослов — утверждает, что распространенность мата в большевистской среде — это не следствие низкого культурного уровня, а скорее принципиальная позиция — поругание всяческого материнства, всего того, что тебя породило, — истории, религии, родства — во имя сиюминутных целей.

А это одна из самых страшных и разрушительных форм антигуманизма. Тоталитарный гуманизм, по Булгакову, антигуманен не только по отношению к предкам, но и к потомкам. Потакая меркантильным потребностям и инстинктам масс, такой своего рода «социал-гуманизм» обречен обкрадывать потомков, закладывая основы губительной для них экологической политики.

Отношение к природе, предупреждал он, будет «столь же корыстным и нелюбовным, предпринимательским, как и теперь, отчуждение от матери-земли, которую так умели чувствовать народы и научали чтить многие религии,- здесь как бы увековечивается. Отношение к природе в социализме только хозяйственно, а потому и корыстно, ограничено данными потребностями» (7).

При всем при том отец Сергий не был, как его пытались представить, принципиальным противником социализма. Когда Высшее Церковное Управление поручило ему составить проект о вероучительном определении природы социализма, он выступил против церковного осуждения (анафематствования) этого строя, как того желали некоторые члены ВЦУ.

Булгаков приветствовал те цели, которые ставит социализм, — осуществление социальной справедливости, борьбу с бедностью, безработицей. Но он же был и против, когда социализм декларировал себя единственной и высшей правдой, когда от имени гуманизма сытость объявлял счастьем, а безоблачное счастье ставил выше пусть мучительного, но истинно духовного роста личности.

Строй должен измерять свои действия не велениями и хотениями толпы, объявляя это гуманизмом, а достоинством личности, совершенством души человека и души народной. Утилитарный же гуманизм забывает напрочь душу. Стремясь, как он воображает, удовлетворить первичные потребности людей, в итоге он не удовлетворяет ни первичных, ни высших потребностей.

Поэтому столь страстно адресует современным и будущим политикам отец Сергий свое предостережение:

Чуждый, по его собственной терминологии, «демократического гамлетизма», Булгаков произносил подобные слова не для заигрывания с народом, не во имя лести массам, чего не могли избежать крупнейшие политики и прошлого, и настоящего. Как ученый и богослов, он просто констатировал очевидный для себя факт: оскудение души несет для народа не менее страшные последствия, чем утрата души для отдельной личности.

Дает ли свобода свободу?

С. Н. Булгаков как политический мыслитель, подобно другим представителям своего круга, был рожден из идеи абсолютной ценности индивидуальной свободы и прав человека.

В то время, как марксизм все экономическое строение общества выводил из первичной «клеточки» — капитала, либерализм все политическое устройство общества сводил именно к свободе индивидуального выбора личности и правовым ее гарантиям.

И хотя мыслитель очень осторожно пользовался эпитетом «священный», — там, где речь шла о свободе, он смело пускал его в ход:

С позиций идеи свободы Булгаков, как и многие его тогдашние однодумцы, подвергал критике социалистический идеал, упрекая его, впрочем, не в утопичности (как это делают ныне), а, напротив, в излишней меркантильности, приземленности.

Он считал его «бескрылым, рабским и ограниченным, хотя социализм и гордится обычно своей революционностью и радикальностью» (11). Вместе с тем, отец Сергий был одним из немногих мыслителей, кто не боялся говорить и о «наркотической», разрушающей силе свободы.

Свободу, считал он, нельзя давать духовно не подготовленным людям, тем, кто не может ею разумно распорядиться.

Поэтому, выступая, с одной стороны, против того, чтобы сводить великую и священную идею к узкоконъюнктурному набору политических свобод, Булгаков, с другой стороны, предупреждал, что и эти последние могут достаться не тем людям.

С этих позиций он, в частности, критиковал одну из базовых лозунговых свобод социалистов того времени — право трудящихся на отдых.

Вряд ли Булгаков рассчитывал, что его — ученого, общественного деятеля, выступающего против продления досуга рабочих — поймут. Но он никогда не боялся быть непонятым и потому изрекал крайне непопулярные, но глубоко продуманные, проверенные его наблюдениями и логикой слова:

«Не всякое сокращение рабочего дня, обеспечивающее не только отдых, но и досуг, является безусловным благом. Нужно не только хозяйственно, но и духовно дорасти до короткого рабочего дня, умея достойно употребить освобождающийся досуг. Иначе короткий рабочий день явится источником деморализации и духовного вырождения рабочего класса... Тем не менее, именно такая свобода от хозяйства, или некоторое сверххозяйственное состояние, составляет мечту социализма» (11).

Иначе говоря, несвоевременная, дарованная не готовому к ней субъекту свобода может стать искушением, источником различных социальных бед и даже причиной... несвободы.

Последнее происходит тогда, когда человек убеждается в обременительности и даже опасности свободы и начинает бояться использовать ее даже в тех полезных дозах, к которым он духовно, нравственно, культурно готов.

Выход из этого парадоксального состояния Булгаков видит в религии, в том внутреннем контроле над сознанием и телом, который дает вера. Он полагал, что именно религия, даря человеку свой собственный, воспринимаемый не как насилие, а как высокое нравственное состояние, контроль, дает ему возможность сполна использовать любую свободу, включая политическую. Имея внутри себя такого неусыпного цензора, человек не боится действовать свободно и никогда не нанесет своими свободными действиями вред себе и ближнему. Если перевести эту мысль на язык современных ассоциаций, то вера — это тот надежный тормоз, который позволяет гонщику развивать любую доступную ему скорость.

Отголоски подобных парадоксальных сюжетов можно встретить у многих философов и политологов, на которых Булгаков оказал влияние. Очень близка к ним, например, доктрина Н.А. Ильина (1882 — 1954), касавшаяся соотношения демократии и общественной иерархии (рангов).

Ученый считал, что подлинная демократия имеет своей основой не формальное равенство, а ранжирование общества, его деление на своего рода «высших» и «низших», но не по классовому, а по интеллектуальному и нравственному признаку. Демократическое равенство, считал он, — это прямой путь к тоталитаризму черни, охлоса.

Путь России

Одна из главнейших тем в философском и политическом творчестве Сергея Булгакова — судьба России.

Мыслитель постоянно и мучительно всматривался в прошлое и будущее своей Родины, пытался понять, откуда вышла Россия, куда идет и куда может прийти.

В то время как многие называли ее задворками Европы, он со спокойным достоинством замечал:

Глубоко веря в будущее России, горячо ее любя и прекрасно зная, отец Сергий брал на себя колоссальную ответственность давать советы целому народу. Его угнетала мысль о том, что его народ (под которым он понимал славянство) не избежит искушения пойти по пути подражания более благополучным на данный момент народам и тем самым потеряет себя, так и не догнав других.

Утеря Россией самобытности, по мнению ученого, может стать трагедией не только для нее, но и для всего мира, для «судеб человеческих»:

Булгаков полагал, что не только экономическая мощь (чем могут обладать и другие народы), не только военная сила (что преходяще) определяют будущее народа, а именно то уникальное родовое качество, которым он обладает в большей по сравнению с другими мере.

Вот суть этого качества: «В русской душе всегда жила скорбь за всех, печалование о судьбах всего мира, вселенское самопознание» (15). И предупреждает, что лишь сохранение этого качества рано или поздно, но непременно приведет к тому, что славянство будет играть определяющую роль в мире, осознавшем бесперспективность того, что дает сиюминутные выгоды: эгоцентризма, «разумного эгоизма» и т. д.

В то же время Булгаков понимал, очевидно, тщетность пестования благородных и уникальных национальных духовных качеств без должного материального обеспечения. Об этом свидетельствует скрытый сарказм в речах других героев его произведения «На пиру богов».

Так, дипломат с горечью замечает: «Без России благополучно обходимся, а вот без хлеба да без сахара действительно трудновато». Другой герой — писатель — следующим образом иронизирует над собой: «За последние 15 лет я совершенно перестал ездить за границу, и именно из-за того, что там так хорошо жилось. Я боялся отравиться этим комфортом, от него можно веру потерять» (16).

Воистину: не хлебом единым жив человек (или народ), но и не духом святым (даже если это дух национальный)!

Отчетливо видит Булгаков и те преграды, которые могут встать на пути возрождения России, обретения ею своей, не взятой с чужого плеча, а выстраданной и достойно весомой роли в истории и мире. Одной из таких преград он считал утрату русскими национального самосознания.

Еще один его герой — общественный деятель — изрекает: «Вот это-то и приводит меня в отчаяние: ведь все инородцы имеют национальное самосознание. Они самоопределяются, добывают себе автономии, нередко выдумывают себя во имя самостийности, только за себя всегда крепко стоят. А у нас ведь нет ничего: ни Родины, ни патриотизма, ни чувства самосохранения даже» (17).

Другую преграду Булгаков видел в чрезмерной политизации российского общества, неумении подняться выше интересов частей общества во имя интересов целого. Так, наверное, можно понять следующую нелицеприятную характеристику: «Печальная черта русских да и вообще славянства: из-за партийных распрей забывать о России» (18).

Нет, думается, смысла говорить об актуальности этих слов отца Сергия, всегда считавшего, что чрезмерная политическая, партийная ангажированность людей неизбежно сопровождается утерей многих духовных качеств и чувств, таких как патриотизм, непосредственность, искренность и т. д. Нет, думается, смысла говорить и о важности, вопиющей злободневности и таких его пророческих слов:

Впрочем, удивляться подобным пророческим призывам, наверное, уже не следует. Как видим, Булгаков отдал много времени и сил, чтобы доказать наличие особого «духовного сродства» между весьма отдаленными эпохами.

Политологические максимы отца Сергия

В обширном и разнообразном наследии Булгакова есть немало интереснейших политологических идей, изложенных лапидарно, афористически, в виде максим, не получивших пространного и подробного развития.

Некоторые из них просто нельзя не вспомнить. Сегодня, когда порой звучат призывы соединить политику с религией, когда религию уже используют в своих политических целях и правые, и левые движения и партии, актуально звучит такое предупреждение мыслителя:

Другая максима отца Сергия предостерегает от xapaктерной болезни, о которой мы уже говорили и через которую обычно проходят лишь весьма слабо развитые страны, — болезнь чрезмерной политизации.

То, что мы порой считаем нашим общественным достижением, для мыслителя было общественным недостатком, а именно: «Преобладание политики в жизни людей неизбежно сопровождается оскудением непосредственности, рационализированием и механизированием жизни» (21).

Скептически и неприязненно воспринимались Булгаковым обещания политиков-социалистов в случае их победы в борьбе за власть покончить с людскими страданиями. Он считал, что, во-первых, подобные обещания носят декларативный, популистский характер и в принципе невыполнимы. А во-вторых, они некорректны в самой постановке целей:

Несколько неожиданной является булгаковская точка зрения на бюрократию. В то время, когда крайне модным было бичевание бюрократии — этому посвящались целые книги, полные обличений и ненависти (одна из них называлась «Враги народа»), Булгаков, верный своему правилу — как можно всестороннее анализировать все общественные феномены, позиции всех социальных слоев и политических сил, устами своего персонажа замечает:

...Недавно жизнь преподнесла еще один парадокс, связанный с именем отца Сергия. В газетах промелькнуло небольшое сообщение:

в городе Ливны Орловской области разрушается, застраивается нашими «знаменитыми» многоэтажками сохранившая свой былой колоритный облик улица Дзержинского, ранее Ново-Никольская (в честь храма св. Николая, разрушенного после революции). Именно здесь родился, рос и формировался Сергей Николаевич Булгаков.

Может быть, нам уже мало нашей «славы» людей, изгоняющих пророков из своего Отечества, и мы уже изгоняем саму память о них?

Источник: Д. И. Выдрин. Политика-2. Издание 2-е, дополненное. — Симферополь, 2008. — 544 с. ISBN 978-966-174-041-8; УДК 32 (477); ББК 66 (4 Укр). Под ред. А. В. Клименко, Н. С. Пащенко, Т. А. Гучаковой