Княжна Горчакова. «Воспоминания о Крыме» (2). Сакские грязи. 1880

Елена ГОРЧАКОВА, «Крымская энциклопедия». Совместный проект «Я» и Симферопольской городской типографии. Продолжение, начало здесь. Мы выехали из Москвы 21-го июня в 12 ½ ч. с курьерским поездом (Горчакова приехала в Крым в 1880 г. — ред.). День был жаркий, но не душный, ветер был довольно сильный и в отделении, где мы сидели, было сносно. Не стану описывать первых станций московско-курской железной дороги. Кто не знает живописных окрестностей белокаменной: Коломенского, Царицына и Подольска.

После Серпухова стали тянуться длинной вереницей поля, засеянные рожью и овсом, греча только что всходила. Но вообще поля не радовали; рожь была редка и низка; овсы тоже не густы и не зелены.

 

Настала ночь; ночь в вагоне — какая истома, и как завидно глядя на тех, которые спят без просыпа от одной станции до другой, от одного города до другого. Мы занимали вдвоем отделение в шесть мест; кажется можно было расположиться покойно и выспаться на славу. Нет, мысли мои неотвязчиво бродили около Москвы, около оставленных близких и друзей.

Однако к утру я заснула и только уже в полусне слышала однообразные возгласы кондуктора: «Станция такая то, поезд стоит пять минут; станция такая то, поезд стоит десять минут»; дребезжащий стук молотка по колесам, дальний свист локомотива, и прочие прелести железнодорожного путешествия. Вдруг луч солнца глянул мне прямо в лицо и кондуктор прокричал над самым моим ухом: Курск, поезд стоит час сорок минут. Я вскочила. Что ж это?… я проспала самые живописные места.

Окрестности Курска очень красивы и я помню, что когда ездила на Кавказ я не могла ими налюбоваться. Но между Курском и Белгородом и до самого Харькова есть также прелестные местности; особенно под Белгородом усадьбы часты и красивы. Не доезжая до Харькова, на левой стороне дороги, стоит деревенская церковь точь в точь игрушка, вынутая из ящика с моделью Троицко-Сергиевской Лавры; такая же маленькая, зеленая, точеная, с пятью золотыми главками.

Приехали мы в Харьков к обеду в третьем часу дня. Отобедав и отдохнув немного, я услыхала звонок и поспешила в вагон. Засвистел, завизжал локомотив и мы помчались далее. Тут вагоны переменяли, но нам досталось опять такое же удобное отделение и эту ночь я спала отлично до шести часов утра.

Я знала, что после Лозово-Севастопольской станции, где мы стояли более часа, пойдет нескончаемая и прескучная степь и поэтому проснувшись не удивилась, увидав кругом одну выгоревшую траву и на станциях вместо наших берез и пирамидальных тополей, как около Харькова, деревья белых акаций; они уже отцвели, конечно, но зелень их яркая и светлая веселила немного глаз и мирила с однообразной, скучной степью. Села уже попадались редко и большей частью без церквей. Это были вероятно, или селения немецких колонистов, или казаков староверов; белые домики, покрытые черепицей, виднелись издали, но русские избы уже не встречались.

На станции стали мелькать люди не русского типа и даже не хохлы. Татары, евреи, армяне, немцы сидели на перилах платформ и перекидывались непонятными словами. Самые названия станций звучали странно: Чонгар, Таганаш (Соленое Озеро — ред.), Джанкой. Между Чонгаром и Таганашем мы проехали мимо соленых озер. Они были все разделены на небольшие участки в виде четырехугольников и некоторые из них казались залитыми яркой, карминовой краской. Я после узнала, что этот цвет зависит от микроскопических существ называемых монадами. По народному воззрению эти монады, умирая, оставляют соль, которая потом выбирается из озер, высушивается и продается. Народ говорит, когда вода красна, что это соль цветет и зовут эту розовую матку Соленой Маткой. От них несется далеко приятный запах (Розовая соль пахнет нежной фиалкой — ред.). Нельзя сказать того же о Сиваше, через который мы проезжали по длинному плоскому мосту или дамбе, так что мне казалось мы едем по морю. Красиво, но жутко, особенно как подумаешь, что прежде это был океан; ведь и соленые озера когда-то были океаном, но это было так давно, что я забываю страх и становлюсь к окну вагона.

День был удушливый; в два часа хлынул сильный дождь и перестал только при выезде нашем в Симферополь; около города и в самом городе много зелени, и прекрасной зелени; преобладают пирамидальные тополи и акации, но огромных размеров, красивые и все блестевшие на солнце от только что их оросившего дождя.

В Симферополь мы приехали в третьем часу дня 23 июня т. е. через двое суток после нашего выезда из Москвы. На станции, только что я вышла из вагона, меня окружили артельщики с предложением услуг. Можно было сейчас же нанять фаэтон и отправиться в Саки; но я очень устала; хотелось отдохнуть, хоть несколько часов. Мы наняли просторную коляску; на козлы, около ямщика, втащили наш чемодан, очень почтенных размеров и поехали в Петербургскую гостиницу (Петербургская гостиница в Симферополе находилась на месте дома № 2 по ул. Пушкинской — ред.), где мне дали большой, прохладный номер за 2 рубля и очень сносный обед за 1 р. 50 к.

Петербургская гостиница красивое, большое здание, на одной из лучших улиц города; она устроена на европейский манер и содержится довольно чисто. Отдохнув немного, мы отправились побродить по городу. Вечер был великолепен; на улицах ещё стояли лужи от бывшего дождя, с деревьев изредка скатывались большие, запоздалые капли. Переходить улицы было довольно трудно; однако, перескочив удачно два, три ручейка около тротуара, мы направились к мосту, перекинутому через Салгир.

Эта светлая, быстрая река вытекает недалеко от Чатырдага, близ деревни Аян, орошает Симферополь и его окрестности и впадает в гнилое море или Сиваш, отделенное отчасти от Азовского моря Арабатской стрелкой. Около моста стояло много фаэтонов и колясок; экипажи здесь хороши и не дороги; нас довезли с вокзала до гостиницы (а это довольно далеко) за 50 к., а за чемодан мы прибавили 20 коп.

Городской сад мне показался хорош, но сыр (после дождя вероятно); он расположен амфитеатром на берегу Салгира и очень густо засажен; зелень замечательно свежа и много нашлось деревьев и кустов мне совершенно незнакомых. В верхней части сада устроена площадка, где танцуют; она обсажена кругом белыми акациями, уксусными и другими деревьями, на ней довольно часто стоят столбы с фонарями, и в одной стороне павильон для музыки.

Собор в Симферополе велик, но обыкновенен (1). Перед собором возвышается памятник Князю Долгорукому, победителю Крыма. Это, не то обелиск, не то колонна, — очень высокий, но некрасивый, из серого мрамора; на одной из четырех сторон из белого мрамора большой медальон с портретом князя (2).

1) А вот англичанин Роберт Лайелл, путешествовавший в 1822 г. писал: «Лучшее здание в Симферополе составляет собор. Это самое красивое церковное сооружение, виданное мной в Российской империи»

2) Памятник князю Василию Михайловичу Долгорукову-Крымскому установлен в 1842 г. его племянником, это первый памятник Симферополя. Он сооружен из серого крымского порфира (диорита) и имеет вид обелиска: пьедестал был украшен круглыми щитами с барельефами из белого каррарского мрамора. Высота памятника 24 аршина. На переднем барельефе был изображен князь Долгоруков-Крымский с лавровым венком на голове; грудь покрыта кольчугою, поверх лежит цепь ордена Андрея Первозванного. Вокруг это изображения надпись: «Князю Василию Долгорукову-Крымскому — от внука». Барельеф с левой стороны изображал битву, где на первом плане — князь Долгоруков, а далее — русские и татары в момент жаркой схватки. В центре щита двуглавый орел. На заднем барельефе был изображен герб князей Долгоруких. На барельефе с правой стороны — князь Долгоруков вручает законы покоренным народам, которые изображены в лице трех представителей; в нижней части этого барельефа — русский священник, вокруг которого множество народа внимает поучению; вдали — поводники с верблюдами, на которых везут раненых; в центре барельефа крест. В годы революции медальоны были сброшены, в настоящее время их фрагменты можно увидеть в лапидарии Центрального музея Тавриды.

Говорили мне, что в Симферополе достоин замечания Татарский базар, старый город известный у Татар под названием Ак-Мечеть (Белая Мечеть); но я спешила в Саки и уехала из Симферополя на другой день утром в девять часов, не побывав ни на базаре, ни в старом городе.

Погода была прелестная и хотя знойная, но в коляске продувало и мы от жары не страдали. От Симферополя до Сак считают 43 версты; дорога весьма однообразна, безбрежная степь со всех сторон; нигде ни пригорка, ни селения; лесов кругом невидно. Только, около Симферополя две три деревушки, и в 18 верстах, не доезжая Сак, татарское селение, где наш ямщик, татарин, дал вздохнуть лошадям и покормил их овсом. Мы же вошли в жидовскую корчму. На дворе солнце палило, было 11-ть часов и нигде мы не могли найти ни малейшей тени.

Тут я увидала в первый раз верблюдов (на Кавказе мне не случилось их видеть, а экземпляры в наших зверинцах очень неудовлетворительны). Их было около двадцати, в том числе и маленькие верблюжата; при нас старая татарка погнала их на водопой и они испускали какой-то особенный, жалобный крик, точно жалели о своих пустынях и раскаленных песках. Один из них, вероятно под этим впечатлением, начал даже валяться по песку, поднимая целые облака пыли. Они очень неуклюжи и некрасивы; мне сказали что они летом линяют, а зимой обрастают густой шерстью и делаются красивее. Мне случилось потом, когда я жила в Евпатории, видеть их запряженными в мажару (длинная татарская телега) они бежали очень шибко, и возница татарин понукал свою неуклюжую пару огромной палкой, так что они скоро пустились в галоп мимо бульвара, что очень забавляло толпу гулявших там детей.

В корчме старая жидовка сидела за прилавком и продавала водку. Внук её, молодой жидок, очень гордый тем, что успел уже сбыть военную повинность, поставил нам самовар и мыл очень долго чашки и блюдечки; но, не смотря на его старания, чай был очень невкусен и мы не могли проглотить более одной чашки. В корчме было очень грязно и я рада была сесть в коляску и продолжать путь.

Джедин, наш ямщик, подкрепил свои силы водочкой и крутыми яйцами и сидя на козлах преспокойно задремал, пока я не попросила его ускорить шаг его лошадок. Впрочем, надо отдать ему справедливость, что не смотря на жар, лошади его шли бодро и довезли нас в Саки к трем часам.

Подъезжая к грязелечебному заведению (которое здесь, не знаю почему, называют дворцом), мы встретили служителя с бляхой. Он остановил коляску и посоветовал нам отправиться в деревню искать помещения; в заведении же не было ни одного номера свободного. Но узнав, что я давно писала, чтоб мне к 24-му июня удержали комнату, он объявил, что 20-й № оставлен. Очень довольные, мы въехали на двор и подкатили к парадному крыльцу. С обеих сторон дома, под тощими пыльными деревьями, на скамейках и на ступенях крыльца сидели больные и дышали воздухом, к которому я потом привыкла; но в эту минуту он мне казался очень неприятным; пыль и запах грязи, долетавший до меня от озера раздражительно действовали на мои нервы и я вышла из коляски в очень невеселом настроении.

Узнав мою фамилию, номерной повел нас в оставленный мне номер. Шли мы бесконечным, темным коридором, по обеим сторонам которого то и дело отворялись двери и выглядывали скучающие, любопытные лица. Во время нашего печального шествия нагнал нас г-н А. смотритель заведения и в самом конце коридора отворил дверь в какую-то конуру, сырую и пропитанную всевозможными запахами. Он ввел меня в эту отвратительную комнату в одно окно, с двумя кроватями, маленьким столом и за перегородкой грязным коником, вместо гардероба или комода. Я глядела в недоумении. Неужели мне здесь придется прожить, может быть, целый месяц, думала я. Это ужасно! Повернуться негде! Дышать нечем!

— Это оставленный для меня номер? — Да-с. — Сколько вы за него берете в сутки? — 1 р. 50 к. — Я просила оставить мне двойной номер в 2 р., а это ординарный. Мы здесь вдвоем задохнемся. Я писала ещё 1-го июня г-ну П…, прося, чтобы мне к 24 числу удержали номер двойной, просторный. — Извините, вышло недоразумение. Заведение перешло в распоряжение земства и вы были записаны на ординарный номер. Теперь все номера заняты, кроме этого, которого конечно все избегают. Мы вам оставили другой номер, но нынче в ночь приехал полковник, с женой и ребенком, шел проливной дождь, в деревне все спали, мы его и поместили в № оставленный для вас.

— Помилуйте! Чем же я виновата, что я приехала днем и в прекрасную погоду. Объявляю вам, что в этой конуре я не останусь, и хотя мне будет очень неудобно и трудно ездить так далеко брать ванны, я найму комнату в деревне. По крайней мере там, если нет удобств, то воздух чист. — Смотритель стал меня уговаривать погодить и уверял меня, что через два, три дня освободится хороший номер на верху и я согласилась ждать. Подали обедать. Порции большие в 40, 50 коп.; есть можно, только готовят очень жирно и для меня эта кухня была тяжела. Молоко хорошее здесь найти можно, но трудно; о сливках и помину нет. Пришли наш номерной и женщина русская, из Воронежа. Начали раскладывать вещи; тесно, душно, девать вещи некуда…

В Сакское заведение был приглашен земством из Петербурга на сезон военный доктор В.Г.П (доктор В.Перминов — ред.). Он жил в заведении и всякий день утром в 9 ч. и вечером в 6 ч. обходил все номера, назначал ванны и проч. и проч. Я попросила, чтоб его пригласили зайти ко мне и ровно в 6-ть ч. явился человек лет 50-ти, очень симпатичный и внушающий доверие. С тех пор, как грязи перешли в ведение земства г. П… уже не лечит; впрочем пациенты имеют право обратиться к какому угодно доктору. Некоторые пользуются советами военного врача, находящегося при бараках, где лечатся на казенный счет солдаты и офицеры. У них свое особое помещение для ропных ванн и для натуральных своя площадка.

Наша площадка разделялась на две половины; одна для мужчин, другая для женщин. На мужской половине, во время ванн, постоянно находится доктор; на женской заменяет его фельдшерица, руководствуясь его указаниями на счет градусов ванн и прочих подробностей. Она очень милая и обязательная особа, неутомимая и всегда веселая, несмотря на палящий жар, которому она подвергается. На площадке ничем не защищенной от солнца, с часами в руках она перебегает от одной пациентки к другой, наблюдая за порядком, вызывая по фамилии каждую, когда ванна готова, и следя за прислугой во время замурованья больных и потом окачивания их водой.

Доктор мне назначил три ропные ванны, т. е. из соленой воды Сакского озера. Она прямо течет в ванны, устроенные на берегу озера в низеньких, довольно удобных каютах (есть и отдельные и общие), и подогревается до желаемой температуры. Эти ропные ванны служат приготовлением к натуральным, или грязным; их температура увеличивается постепенно от 28 до 30, а первые грязные берутся обыкновенно, начиная с 32-х градусов и доходят до 37, хотя грязь нагревается иногда и до 40 градус. по Реомюру.

Сакские грязи уже давно известны своими целебными свойствами. Во многих болезнях, как в ревматизме, золотухе, опухоли сочленений и других, они действуют быстро и в высшей степени благотворно. Способ лечения грязями был известен в глубокой древности. Египтяне принимали ванны из Нильской грязи, в Италии в IV столетии грязевые ванны были в употреблении, а Крымские грязи пользовались известностью в России ещё в прошлом столетии; преимущественно же Сакское соляное озеро, отделенное от моря не более как на 1 ½ версты песчаной косой, пользовалось особенным доверием жителей Крыма в целебную силу Сакской грязи.

Татары лечились ею без разбора от всех упорных болезней следующим образом: На известном месте озера, после спадания воды, рыли неглубокую, продолговатую яму, оставляли её на несколько часов открытой, под влиянием солнечных лучей, чтобы она нагрелась; затем в яму садился больной и его закрывали по шею нагретою грязью; спустя час, или полтора, освободив его от грязи, тут же обмывали водой из озера и, одев потеплее, отправляли на арбе домой. Этот способ употреблялся ещё в сороковых годах; да и теперь можно видеть татар, делающих себе ванны таким же образом, в разных местах озера.

Большое стечение больных из разных мест России более отдаленных, побудило правительство устроить лечение грязями под руководством врачей и в сороковых же годах были устроены, по распоряжению князя Воронцова, гостиницы с номерами для частных больных и каменное здание для военных, на берегу озера. Но в Крымскую войну 1854 года оба эти здания были разрушены англичанами и французами, которые, как известно, высадились недалеко от Евпатории и заняли весь этот берег Черного моря.

Теперь существуют грязелечебные заведения почти на прежнем месте для военных и частных больных: но последнее, о котором и могу я только судить, очень не поместительно (всего 46-ть номеров, кажется) и не представляет больших удобств.

Сакское озеро имеет неправильную форму; западная часть его, прилегающая к морю, гораздо шире и глубже; восточная уже и мельче и местами пересыхает, особенно в жаркое лето. Оно, как и все соляные источники и озера, остаток постепенно спадавшего, первобытного океана, на дне которого образовалась веками однородная, мягкая масса, или ил. Химические качества этого ила и вследствие того разнообразное его действие, как лечебное средство, зависит, несомненно, от различной давности вековых наносов моря и органических и неорганических остатков, гниением и распадением которых он образовался. Дознано, что Аренсбергские грязи слабее действуют нежели Гапсаль, Старая Русса, Буск, Друзгеники, а эти далеко уступают Крымским озерам и преимущественно Сакскому.

Вода в Сакском озере (её называют ропой) серожелтоватого цвета, мутна, горько соленого вкуса, в жаркие дни гуще, а от дождей становится жидкою, но вообще она так густа, что в ванне нужно опираться о её стенки, чтобы не всплыть на поверхность. Иногда поверхность озера принимает темнорозовый цвет, что зависит от бесчисленного множества находящихся в ней живых организмов Монад.

Непосредственно под водой грунт тонкого песчаного слоя в один вершок и менее; за ним слой ила, доходящий местами до аршина; под илом серая глина. Ил черная, блестящая, тяжелая масса, однообразная, мягкая, жирная, похожая на ваксу; она отмывается только ропой, т. е. озерной соленой водой. Под влиянием воздуха она делается твердой, но хрупкой, и принимает цвет аспидной доски. Соленая грязь Сакского озера, как и морская грязь на берегах Балтийского и Черного морей, состоит из почти одинаковых микроскопических растений и животных. Вода же имеет состав концентрированной морской воды; в ней почти в пять раз больше поваренной соли и много магнезии, но йодистых и бромистых соединений сравнительно мало: Грязь этого озера, судя по анализу, в различных местах довольно различна по составу. Девять десятых её, по весу, состоят из глины, извести, гипсу и поваренной соли; затем встречаются различные серные и хлористые соединения, от разложения которых происходит сернистый водород, постоянно отделяющийся от грязи. Песок совершенно отсутствует и этим обусловливает мягкость и вязкость этой грязи; черный цвет её происходит от сернистого железа и гниющих органических веществ.

Пресной воды вблизи озера мало; около Сакской деревни есть несколько неглубоких колодцев, вода которых сносна и служит для питья и приготовления пищи; но на вкус она неприятна, а на вид мутна, так что её пьют, большей частью, с красным вином.

Местность вокруг озера ровная, однообразная, почва песчаная, глинистая, солонцеватая; растительность очень бедна; растут только какие-то колючие кустики с белыми вонючими цветами и род полыни довольно пахучей. Разводятся с успехом акации, уксусное дерево, разные кустарники.

Воздух в Саках здоровый и приятный; но если дует северо-западный ветер распространяется неприятный запах сернистого газа, выходящего из озер, лежащих за Евпаторией. Ветры постоянны; бывает тихо только рано утром и вечером. Средняя температура воздуха обыкновенно в полдень 26 Реомюра. Западные ветры её понижают до 18. Впрочем, иногда бывает и 34, конечно на солнце и в затишье. Теплота воды в озере меняется от 18 до 25. Дожди выпадают редко и бывают непродолжительны, но проливные. Время лечебного сезона с половины Июня до начала Августа; Июль самый жаркий месяц и самый удобный для лечения грунтовыми, или натуральными ваннами, которые заменяются разводными, в пасмурные и дождливые дни.

Грунтовые ванны приготовляются на открытом воздухе, на расчищенной площадке, защищенной земляными насыпями от господствующих ветров. Рано утром, или накануне вечером (если приготовляется много ванн) достают лопатой грязь и на тачках привозят её на площадку, размешивают ногами и делают овальный пласт (медальон) в рост человека, толщиной в четверть аршина, сглаживают поверхность и оставляют нагреваться. Ванны готовы в 8-м часу утра; в 10-ть часов каждую ванну обставляют плетнями, покрытыми войлоками, но так чтобы тень не падала на ванну, и оставляют их под влиянием солнечных лучей до тех пор пока ртуть в термометре, опущенном в грязь вертикально, не поднимется до 33 Реомюра. Грязь нагревается иногда до 40 и если она слишком горяча, то её на несколько минут закрывают простыней, или суконным одеялом.

Грязевая ванна всякий раз должна быть приготовлена из свежей грязи, тогда поверхность её блестит мелкими кристаллами соли, серебристо-пепельного цвета; если же она уже раз была в употреблении, или пролежавши сутки, вновь переделана, поверхность её бывает темная и матовая. Грязные ванны можно брать не ранее 11-ти и не позднее 2-х часов; это зависит от температуры воздуха, облачности, или ясности неба и направления ветра, бывают дни очень теплые, но пасмурные; тогда грунтовые ванны не нагреваются достаточно и их заменяют разводными, которые приготовляют из той же грязи, но в комнатах, в больших деревянных ваннах, в которых её постепенно разминают ногами и помешивая постоянно лопатами, разводят теплой ропой до известной температуры. Разводная ванна не должна быть очень густа, иначе она для больного не выносима, вследствие её давления на грудь и неприятного запаха.

Процесс замурования, или закапывания в грязь, как здесь выражаются ванщицы, очень неприятен. После того, как вы разделись в комнатке, где стоит ваша ванна, или в общей, где их кажется четыре или пять, вы повязываете голову мокрым полотенцем, набрасываете на себя парусинный плащ, надеваете соломенные туфли, очень похожие на лапти (все это продается в заведении) и отправляетесь на площадку, по указанию фельдшерицы, к заранее назначенному доктором медальону; тут вас две женщины берут под руки и медленно, чтобы не сбить в одну сторону слой грязи, кладут на спину, совершенно прямо и руки по швам; под голову пододвигают вам низенькую деревянную скамеечку, с подушечкой набитой сеном и одновременно с обеих сторон покрывают вас слоями грязи, смазывая её руками так чтобы нигде не было трещины и чтобы она представляла совершенно гладкую поверхность. Над головой устанавливают плоский, зеленый зонтик, для защиты от солнца.

Лежать неподвижно очень трудно, тем более, что, хотя на груди слой грязи не очень толст, но все-таки дышать тяжело. Я никогда не выдерживала грунтовой ванны более 20-ти минут, а иногда и менее, но некоторые больные находят это положение очень приятным и просят, чтобы им дозволили лежать подольше и чтобы грязь была погорячее.

Еврейки, которых здесь очень много, находят особенную прелесть в этом способе лечения и парятся в грязи с таким же наслаждением, как наши русские женщины парятся в жаркой бане. Перед выходом из ванны две ванщицы краем ладони быстро сдвигают грязь с вашего тела, под руки поднимают вас из ванны, набрасывают на вас плащ, или простыню, и ведут вас в комнату, где обмывают грязь теплой ропой, посадив вас на широкую скамью, или в полуналитую ванну.

Одевшись теплее и закрыв голову, вы отправляетесь к себе в номер, ложитесь в постель на час, или полтора, по указанию доктора, и пьете теплый чай или малину, чтобы произвести испарину, и меняете белье.

Отдохнув немного, вы одеваетесь, обедаете и если не сыро и не ветрено, отправляетесь гулять на свежем воздухе. Гулять в Саках очень скучно, прогулок нет, тени никакой, всюду царит какая-то мертвенность и тишина; с одной стороны сверкает широкое неподвижное озеро, с другой расстилается желтая, сожженная степь; только впереди вас, когда вы идете по берегу озера по направлению к Симферополю, темным облаком стоит на горизонте Чатырдаг, а за ним синеется цепь Крымских гор, за которыми вы знаете скрывается южный берег со всеми его чарующими прелестями.

Здесь природа до такой степени мертва, что я не видала ни одной хорошенькой птички в Саках, кроме удода, этой отвратительной птицы по тому запаху, который она распространяет всюду, где летает. Раз я увидела огромную стаю галок, их было, я думаю, несколько тысяч; они летели очень высоко и казалось спешили куда-то далеко от наших негостеприимных Сак, где им нечем было поживиться. Воробьи и ласточки вились иногда около моего окна, но они казались мне очень печальными и недовольными, что залетели в такую некрасивую местность.

Единственным развлечением для больных служила прогулка в деревню Сак, куда почти всякий вечер ходили от скуки покупать свежие яйца, молоко, папиросы, табак и разные другие предметы. Тут же заходили в кофейню, где татарин Септар варит кофе по турецки и подает его в крошечных чашках с сахаром и с гущей. Кофе этот очень не дурен и я его пила несколько раз с удовольствием. За чашку платят 3 копейки. Татарин его варит в маленьком горне, на угольях, в особенных кофейниках разных величин; есть даже кофейнички на одну только чашку.

В селении Сак есть православная церковь (Каменная церков во имя св. пророка Ильи в Саках была построена в 1861 г. — ред.) и татарская мечеть. Церковь довольно большая, каменная, пол деревянный; она, кажется, очень небогата и походит на все наши деревенские храмы. Приходского священника в это лето не было. По воскресеньям служил обедню священник из ближнего села. Накануне больших праздников в Сакской гостинице бывают всенощные в общей зале и по звукам, долетавшим через открытое окно до моего номера, пение было недурно.

В числе больных были некоторые личности, одаренные хорошим голосом, и по вечерам, при лунном свете, когда самый незатейливый пейзаж облекается в некоторую туманную прелесть, когда под моим окном смолкал говор и смех больных, не боявшихся вечерней сырости, до меня доносились стройные звуки мужских и женских голосов. Они пели и русские заунывные песни, и модные романсы, и арии из Травиаты и других опер. Это были приятные минуты.

Выходить поздно я боялась. Лечение натуральными ваннами требует больших предосторожностей, особенно в сырое время. Сяду я у открытого окна; яркая, южная луна, каким-то золотым блеском глядит мне прямо в лицо; кажется, она не только светит, но и греет, так легко, так любовно лучи её обливают всю окрестность. Тихо поднимается она все выше и выше и наконец, став прямо над озером, отражается в нем нескончаемой зыбью, как длинная, серебристая лента, а звуки, то заунывной, то разудалой цыганской песни, раздаются под самым окном, или звучат где-то далеко, далеко, когда поющие выходят из палисадника по направлению к деревне в широкую степь.

В Саках оркестра нет, как при других водолечебных заведениях, чему я очень обрадовалась, до такой степени надоедают на водах эти оркестры, исполняющие утром и вечером, каждый день одни и те же увертюры, попурри, польки и вальсы. Один только оркестр надоесть не может никогда, если он и теперь также хорош, как был когда я его слышала. Это музыка Терского казацкого войска, игравшая на водах в Железноводске в 1876 году. Я никогда и нигде не слыхала подобного оркестра: скрипки особенно были замечательны, и эту музыку можно было слушать без устали в продолжении нескольких часов. Мне сказывали тогда, что этот замечательный оркестр собрал и сформировал сам граф Лорис-Меликов, великий знаток и любитель музыки, когда он был правителем Терской области.

В Сакской гостинице залы для танцев нет. Раз както захотели потанцевать: из общей, обеденной залы вынесли столы, но было так жарко и тесно, что самые рьяные танцоры одолели только одну кадриль и выскакивали из залы красные, как из русской бани. Библиотека имеется, но в жалком виде. Разрозненные тома «Отечественных Записок» 60-х годов и какие-то переводы немецких и английских романов составляют все её богатство. Газеты получаются, но через неделю, а иногда и позднее, и так как кажется, выписывается по одному экземпляру «Московских Ведомостей», «Голоса» и «Нового времени», их захватить очень трудно. Ещё получается одна немецкая газета и «Figaro», который я читала постоянно, не имея на него конкурентов.

Я прожила на Сакских грязях ровно три недели, взяла 14-ть ванн всего с ропными, так что отдыхала между ваннами немного и только один раз могла съездить в Евпаторию, в 19-ти верстах от Сак.

Дорога гладкая, как паркет. Коляски и фаэтоны вообще в Крыму очень покойны и процесс езды приятен и не утомителен. Мы съездили в Евпаторию с г-жей Т… и её дочерью, прелестной девочкой лет четырех, которая уже была в Крыму в прошлом году и все уверяла, что Саки не Крым, потому что нет моря. Я разделяла её мнение и с нетерпением ждала той минуты, когда, наконец, оно явится перед нами. И что-же?…

Мы подъехали к бесчисленным Евпаторийским мельницам; их вдруг видно более двадцати, при въезде в город; стоят они все рядом, точно детские игрушки, а за ними море, синее, неподвижное море. Я увидала море в первый раз, но оно меня не поразило; немного темней и шире Волги, а я ожидала совсем другое. Г-жа Т. Говорила мне, что оно было особенно тихо в этот день и поэтому не произвело на меня того впечатления, которого я ожидала; но бывают дни, когда оно бурлит, а осенью даже выкидывает корабли на берег, на тот самый берег, по которому мы проезжали и откуда оно мне казалось таким спокойным, невозмутимым.

Въезжая в город, мы проехали мимо артезианского колодца; он снабжает весь город очень хорошей водой и дал имя улице Фонтанная, лучшей в городе: на ней много домов белых, низеньких, чистеньких, на вид, по крайней мере, с палисадниками и дворами, выходящими на море. Улица засажена белыми акациями; они много пострадали от холодов прошедшей зимы: морозы доходили говорят до 40; померзли все виноградники и фруктовые деревья, что разорило жителей Евпатории и многих местностей Крыма.

Оставив наши пледы в клубе, мы отправились искать кофейню, где бы мы могли выпить чашку кофе. Долго наши поиски были безуспешны; наконец мы увидали вывеску: французская булочная и кондитерская, и войдя в довольно большую, низкую комнату, в которой стоял накрытый стол с грязной скатертью и вазой с поблекшими искусственными цветами, добились цели наших желаний.

Нам подали кофе, но, увы, он был очень невкусен и притом сливки отличались своею жидкостью и синеватым цветом снятого молока, так что, несмотря на жажду, мучившую нас, мы с трудом могли проглотить по чашке этого нектара. В комнате была страшная духота и громадное количество мух. Маленькая Леля прельстилась конфетами, разложенными в витринах, но они казались так не свежи и не аппетитны, что мы не решились их купить, а взяли одну тянучку на пробу; но тянучка оказалась окаменелостью, привезенной из Москвы, по крайней мере, тому назад полгода, и мы её выкинули на тротуар, выйдя из кофейни.

Я сказала на тротуар, но в Евпатории тротуаров нет; их заменяют камни всех форм и размеров, так что, если забудешь смотреть под ноги, очень легко растянуться на улице и сломать себе шею. Побродив по базару, где меня поразили лавки сапожников, портных, медников, шорников, не только торгующих, но даже и работающих на улице, мы прошли через большую арку, совершенно в восточном вкусе, и пошли далее по узким, неимоверно грязным переулкам, в сопровождении какого-то человека, довольно бедно одетого и говорившего ломаным русским языком. Он взялся проводить нас в караимскую синагогу (Культовые здания караимов называются кенасами — ред.), составляющую с мечетью единственные замечательные здания в Евпатории.

Вел он нас долго; сперва через греческий квартал, потом через караимский, где много красивых домов, но они все обращены на улицу задами, или окружены высокими стенами с маленькими железными калитками. Если и виднеется кое-где окно, то оно защищено решеткой из железа, почти всегда массивной, старинной работы. Улицы в этих кварталах до того узки, что разъехаться двум, даже маленьким экипажам, невозможно и до того кривы и сбивчивы, что без проводника из этого лабиринта никак не выйдешь.

Наш проводник оказался караимом и по дороге в синагогу предложил нам зайти в его домик. Мы остановились у калитки, он дернул большое, железное кольцо, послышались торопливые шаги и перед нами явилась его жена, с ребенком на руках. Другой мальчик побольше прятался за мать и выглядывал на нас, точно испуганный заяц; его черные глаза и всклоченные волосы резко отделялись от бледного лица, в котором не было ничего детского; он мне показался больным и я спросила у отца здоров ли он. Здоров, ничего; войдите, прошу вас. В дворике было очень чисто. Как и все караимские дворы, он был вымощен каменными плитами и снабжен маленьким колодцем в виде цистерны с водой соленою не годною для питья и приготовления пищи.

Пресную воду все жители Евпатории берут из артезианского колодца и потом, наливая её в каменные кувшины, очень похожие формой на древние амфоры, опускают в колодцы соленой воды, где она сохраняется свежей в самые жаркие дни. Прежде чем мы вошли в домик, хозяин показал нам, на одной из стен, следы турецкой бомбы пущенной в последнюю войну, когда Турки бомбардировали Евпаторию в течение целых суток, и глубоко вздыхал объясняя нам, что не мог исправить до сих пор сильно попорченную стену по недостатку средств.

Войдя в сени, мы увидали дверь направо и другую налево, в которую и вошли; первая комната была большая, но низкая и довольно темная; кругом стен тянулся целый ряд низких диванов, покрытых ситцем; около них стояло несколько маленьких столов в виде табуреток из темного дерева. Мы сели; хозяин сел также, но жена его и мальчик безмолвно глядели на нас, и сесть не решались, не смотря на наши убеждения.

Женщина не понимала ни слова по-русски, и отвечала на наши вопросы, которые ей переводил муж, только поклонами и улыбками. Ей было лет тридцать не более, но как все южные женщины, она казалась гораздо старше; черные глаза с поволокой, как-то грустно глядели то на нас, то на мужа; волосы также черные, густыми прядями выбивались из-под цветного, шелкового платка, спущенного на затылок одним длинным концом; платье простое, ситцевое было чисто и плотно облегало её довольно высокую, стройную фигуру; лицо её было желтовато-бледно, рука, которой она беспрестанно гладила всклокоченные волосы сына, поразила меня своей миниатюрностью и правильностью формы. Когда мне потом случалось видеть татарских женщин, я нашла много сходства между ними и этой караимкой; то же самое выражение задумчивой грусти, та же молчаливая покорность, те же бессознательные, как будто невольные ласки к детям.

В татарах, караимах и греках южного берега Крыма виден один тип, что весьма понятно, так как они все смешанного происхождения и может быть в них есть кровь древних греков, населявших некогда Таврический полуостров. Теперь караимки, особенно молодые и богатые, бросают свой национальный костюм и одеваются по парижским журналам, но до сих пор их костюм очень походил на костюм татарок, кроме чадры, т. е. белого покрывала, закутывающего татарку, когда она выходит на улицу, и желтых сафьянных туфель, которых караимки не носят.

В комнате, где мы сидели, сильно пахло мятой, розовой водой и чем-то неопределенным, но очень душистым; я никак не могла понять, что это за запах и решила, что он присущ караимам, но когда мы простившись стали выходить из домика, молчаливая хозяйка отворила дверь в другую половину дома, а муж её объяснил нам, что они сдают её в наймы на летнее время. Тут было две комнаты, одна крошечная, другая довольно большая; обе были совершенно пусты, только в середине второй стоял маленький стол с витриной и в ней свежие, караимские конфеты.

Тогда я поняла откуда распространялся этот запах мяты, розового масла и других специй, поразивший меня при входе в домик караима — он был кондитер и дом его и он сам были пропитаны теми духами, которые с изобилием употребляются при производстве караимских конфет. Эти конфеты очень вкусны, но только когда они свежи. Мы купили их 2 ф. у бедного кондитера и распростившись с его женой, пошли за ним в синагогу.

Их собственно две: одна очень большая, которая теперь переделывается заново, и другая гораздо меньше и древнее первой. Они соединены между собой двором, вымощенным плитами из белого мрамора. Этот двор имеет вид крытой беседки; вместо крыши деревянная, сквозная решетка, по которой вьется виноград. Здесь караимы справляют обыкновенно праздник Кущей. Прошедшей зимой виноградники вымерзли и при мне вырубали несколько больших виноградных лоз, из которых некоторые были толщиной более 3-х вершков в диаметре. Говорят, когда эти лозы покрывались плодами, двор синагоги представлял очаровательный вид, тем более, что виноград был в большом изобилии и самых лучших сортов.

Двор суживается между двумя синагогами и украшен памятником из белого и серого мрамора, привезенного из Италии и поставленного тут евпаторийскими караимами в память посещения их синагоги покойным императором Александром I.

От памятника до самого выхода идет большая аллея белых акаций; они все окружены белыми, мраморными плитами и за деревьями, с одной стороны здание, где помещается караимская школа, с другой стена, в которую вделаны большие, мраморные плиты, с изречениями из библии и с именами умерших караимов, удостоившихся этой чести своими добродетелями, или особенными услугами своим соотечественникам. В этой аллее так и веет востоком, библейской стариной, и когда у входа в синагогу, на каменной скамье, я увидала несколько караимов, с длинными белыми бородами, с черными, оживленными глазами, услыхала их речи на непонятном мне языке, мне показалось, что тут важно сидят не потомки Авраама и Лавана, но они сами и, поклонившись им невольно, я вошла в синагогу под приятным и серьезным впечатлением, навеянным этими чисто библейскими типами.

Солнце садилось. В синагоге, обыкновенно сумрачной, царствовал теперь какой-то таинственный полусвет, а на люстрах (их я насчитала 12-ть) играли последние лучи солнца и каждое стеклышко хрустальных люстр отражало красные, желтые, фиолетовые искры, и блестело как алмазы громадных ожерелий.

Пол синагоги весь устлан коврами. Она разделена на две части колоннами; от входа до колонн стоят рядами низенькие скамейки; на каждой скамейке шандальчик и книга для каждого молящегося. В стенах вделаны шкапчики для книг, а на колоннах, в мешках из бархата, или другой материи, лежат длинные шарфы, большей частью из белого полотна. Наш проводник надел один из них на плечи, чтобы показать нам, как их надевают верующие во время службы, в знак сосредоточения мыслей и изгнания суетных помыслов.

В другую часть синагоги, за колоннами, могут только входить раввины и их помощники. Там, где в православных храмах иконостас, в середине устроена небольшая кафедра, за ней за занавесом хранится Пятикнижие, духовное сокровище караимов. С обеих сторон этой кафедры стоят два старинных, больших кресла; на одном из них сидит, во время богослужения, главный раввин, или гакам, а на другом, в первую субботу после своей свадьбы, садится новобрачный. Женщины же у них помещаются на хорах, за очень частой решеткой, так что их видеть невозможно; но им видно и слышно все, что происходит в синагоге, на хоры особый ход снаружи по маленькой, круглой лестнице.

Наш проводник предложил нам присутствовать при вечерней службе в синагоге, но становилось поздно, и, хотя вечер был прелестный, мы побоялись сырости и решили, что пора собираться домой. Поблагодарив нашего любезного чичероне, мы отправились на площадь около клуба, где нас ожидала коляска, закутались в пледы и выехали из Евпатории, очень довольные нашей прогулкой.

В Крыму, как вообще на юге, сумерек нет. Когда мы выезжали из города солнце только что село в густую, черную тучу, но вскоре стемнело совсем; над морем взошла полная, светлая луна и настала прелестнейшая ночь, тихая, благоухающая, теплая; такая теплая, что мы скоро сняли пледы и радовались, когда свежий ветерок с моря хоть на минуту освежал нас.

Не смотря на яркий свет луны, кое-где блистали на небе крупные звезды, а большая туча, за которой скрылось солнце, казалась свинцовым облаком, с темно-багровыми полосами. Это была грозовая туча, но грома не было слышно, только молния беспрестанно сверкала большими зигзагами сверху вниз, рассыпалась искрами во все направления, загоралась и потухала вдруг на белых окраинах тучи и освещала нам путь, словно нарочно для нас зажженный электрический огонь. Г-жа Т… и я, мы не могли налюбоваться на эту картину. Леля заснула на руках матери; мы обе молчали, не хотелось прерывать тишины этой чудной ночи; бывают минуты, когда сердце так полно, что хочется молчать и наслаждаться, это была одна из тех минут и я радовалась, что Г-жа Т… была в таком же настроении. Часто случается, что хочешь, не хочешь, а нужно отвечать на вопросы, на восклицания восторга, на воспоминания подобных восхитительных сцен и пр. и пр.

Мы ехали скоро, добрые лошадки отдохнули и спешили домой; пыль улеглась и воздух, воздух Крыма окружал нас, веял нам в лицо живительной прохладой, удалял от нас суетные мысли, скучные мелочи нашей искусственной жизни и увлекал за собой в тот чудный мир природы, где все равны; где нет ни бедных, ни богатых, ни молодых, ни старых, ни простых, ни знатных, где все одинаково наслаждаются всем, что Бог дал для каждого: теплым солнечным днем, тихим морем, синим небом и такой прелестной, очаровательной ночью. И вспомнив, как утром полураздетый Турок, сидя на пристани, в полном блаженстве покуривал вместо обеда, свою неизменную трубку, и как Татарин с аппетитом закусывал на базаре ломтем хлеба и головкой чеснока, не только не думая роптать на бедность, но с гордым видом человека совершенно довольного своей судьбой, я невольно задала себе вопрос: к чему богатство, к чему роскошь, к чему блага цивилизации?… Делают ли они людей счастливее, делают ли они их добрей?…

Вдруг голос ямщика прервал мои размышления. Он просил позволения остановиться и попоить лошадей. До Сак осталось ещё верст 12. Мы свернули с большой дороги и подъехали к самому колодцу, в глубокой лощине. Пока он наливал воду в бадейку, нас окружил целый рой огромных жуков; они летали над коляской и щелкали по полуподнятому верху, как брошенные с неба орехи. Мы от них всячески отмахивались и старались не кричать, чтоб не испугать девочки, которая проснулась и не могла понять, что летало вокруг нее и отчего мы метались по коляске, как сумасшедшие. Ямщик поил лошадей и посмеивался, глядя на наши эволюции. «Это ничего, это только мушки!», говорил по-русски молодой татарин, «не бойтесь, мадам, это ничего!» Но когда он сел на козлы и его начали щелкать по голове и по шее эти несносные жуки, он также вскрикивал и прекомично отгонял их кнутом, что, конечно, ему не удавалось.

Наконец мы выехали опять на большую дорогу и, проводив нас ещё с полверсты, они перестали нас преследовать. Во все время моего пребывания в Крыму я их более не встречала и не знаю, к какому роду жуков они принадлежат; они черные, жесткие и вдвое больше наших майских жуков (Скорее всего, имеются в виду жуки-носороги, длиной до 4,5 см. У самца на голове загнуты назад рог — ред.). Маленькая Т…, испуганная во время сна криком каких-то пьяных проезжих, раскапризничалась, мать старалась её успокоить, но девочка плакала не смотря на ласки и увещания. Вдали замелькали огоньки Сакской гостиницы, в деревне залаяли собаки, лошади устали (на последней версте от деревни до гостиницы дорога отвратительна), месяц скрылся за тучку и с ним вся поэзия ночи; я была рада, когда мы добрались благополучно до дому, не сломав экипажа и не попав в ров, или яму.

Вот единственная прогулка во время моего трехнедельного пребывания на Сакских грязях. Остальное время шло так однообразно, что, описав один день, описываешь все три недели. Прибавлю только, что смотритель заведения г. А… сдержал свое слово и через два дня после моего приезда в Саки перевел меня из моей конурки в хороший, большой номер наверху, с видом на озеро и очень приличной обстановкой.

Я нахожу, что в Саках хороших номеров всего пять на верху; нижние же, по моему мнению, все очень сыры, что не особенно полезно для больных, страдающих ревматизмом. Надеюсь, что мне никогда более не придется быть в Саках; доктор меня уверил, что мне повторять курса на будущий год не нужно и назначил мне морские купания, сперва в Евпатории, а потом на южном берегу Крыма. Но прежде чем распроститься навсегда с этим Эльдорадо, я запишу здесь стихи, дающие понятие о натуральных ваннах и о том настроении, в которое они меня иногда приводили.

«Вот лежу я на Сакской площадке,
Подо мной благодетельный ил
И меня он, как полог свинцовый,
Всю укутал и плотно закрыл.
Под лучом раскаленного солнца
Вода озера быстро цветет
И покрытая розовой дымкой
Солью белой на берег плывет.Т
о монад темно-красные тучи
Над поверхностью влажной кишат
И последние дни доживая,
Ропу озера быстро густят.
Но лежу я улиткой, недвижно,
Члены скованы, нечем дышать…
Надо мной расстилается небо,
Тучки в нем ни одной не видать.
Вдруг по ясной, небесной лазури
Ангел света стрелою летит…
Как в святой Силоамской купели,
Он крылом своим воду мутит.
И течет она светлой струею
На недужных, убогих, хромых,
И своей чудодейственной силой
Исцеляет страдания их.
И горит мое сердце любовью;
Взор усталый туманит слеза,
И хвалу Всемогущему Богу,
С тайным трепетом, шепчут уста…»

продолжение следует

Издательский проект «Крымская Энциклопедия». Серия «Первоисточники». Княжна Елена Горчакова «Воспоминания о Крыме». Симферополь, 2008

УДК 908 (477.75) ББК 63.3 (6 Крм) Г 707

Горчакова Е.С. Г 707 Воспоминания о Крыме. — Симферополь: ОАО «Симферопольская городская типография» (СГТ), 2008. — 480 с.

ISBN 978-966-2913-91-0 УДК 908 (477.75) ББК 63.3 (6 Крм)

В оформлении книги использованы репродукции с гравюр К. Боссоли, В. Руссена, Н. Чернецова, М. Вебеля, а также знаменитого в свое время альбома Эмиля Берндта «Виды Южного берега Крыма», изданного в Одессе в 1869 году.

ISBN 978-966-2913-91-0

© Н. Н. Колесникова, комментарий, 2008 © ОАО «Симферопольская городская типография» (СГТ), 2008