Воспоминания старейшего сотрудника дома Чехова в Ялте

Алла ХАНИЛО, зав. экспозиционным отделом,
Дома-музея Чехова в Ялте
специально для «Я»

К 150-летию А.П. ЧЕХОВА. От редакции «Я»: 1 ноября 1946 года, пережив в Ялте военные годы, она пришла на работу в дом-музей Чехова. А за пять лет до этого, 7 ноября 1941, началась оккупация Ялты. Мы воспользовались этим поводом, чтобы познакомить читателей с её воспоминаниями о доме Чехова в военные и первые послевоенные годы…

— Алла ХАНИЛО: Когда я сюда пришла в сорок шестом году, это был фактически единственный музей в Ялте. Ещё был музей краеведческий, но он тогда был такой скучный, что туда практически никто не ходил. В те годы, после войны, многие ялтинские санатории ещё продолжали оставаться госпиталями. И единственной светлой и радостной отдушиной для них был Чеховский дом. Сюда приходили не только из санаториев Ялты, но приезжали из Алупки, из Симеиза, из Алушты, Судака. В основном — раненые и курсанты военных училищ. Мирного населения в сорок шестом, сорок седьмом году почти не было.

— А сколько после войны было вас — сотрудников Чеховского дома?

— Когда я сюда пришла, весь штат был, вместе с Марией Павловной Чеховой, 5-6 человек. Мария Павловна была директором, Елена Филипповна Янова — её помощница с 1934 года, она же — завхоз и все прочее. Занималась всякими хозяйственными делами, ходила в банк, потому что у нас не было ни бухгалтера, ни кассира, ни смотрителя.

Была у Марии Павловны ещё одна помощница — Пелагея Павловна Диева. Она жила в чеховском доме с 1910 года, была сиделкой при матери Антона Павловича, Евгении Яковлевне. После её смерти осталась здесь. Когда в советское время дом стал музеем, она была назначена техничкой. И вот, когда уже мы работали, она нам помогала водить экскурсии. Потому что нас, экскурсоводов, было всего три человека, а мы водили группу за группой, и иногда просто не хватало сил. И тогда Пелагея Павловна к нам подключалась. Кстати, многие это очень любили, говорили: «У вас тут есть нянечка, дайте нам нянечку!» Им было интересно, что человек такое количество лет прожил в этом доме. А мы уже потом, после окончания рабочего дня, в благодарность за то, что она нам помогала, помогали ей убирать.

— Тогда по музею ходили в тапочках?

— Тогда экскурсанты ходили по комнатам без тапочек, ковров не было, дорожки уже потом появились. И в кабинете Чехова паркета к концу дня уже не было видно — все покрывалось пылью. И натирать его каждый день ей было очень трудно. Так что вот такая была у нас взаимная выручка. В 1947 году пришел Николай Александрович Сысоев, который стал помощником Марии Павловны, помогал составлять документы, печатал на машинке. А до этого я научилась — была такая большая машинка «Ленинград» — печатать одним пальцем и помогала отвечать на письма, а их приходило огромное количество. Мария Павловна всегда сама отвечала на письма.

— Но ведь Марии Павловне было уже так много лет…

— Я совершенно не замечала её возраста. Она как-то избежала старческих изменений в характере… Ещё на мою долю выпадало ходить в карточное бюро, потому что все мы тогда получали карточки. А там всегда огромные очереди стояли. Правда, одно время был один хороший начальник. После того, как он увидел список — а в списке писали столько кому лет — он всегда, когда я приходила, принимал меня без очереди. А всей группе людей, которые там стояли, говорил: «У нее всего семь карточек, но два человека — и сразу двести лет!» Потому что, когда приезжала Ольга Леонардовна (Книппер-Чехова, жена А. П. Чехова — ред.) она тоже получала здесь карточку.

— А что давали на карточку в Ялте после войны?

— На «рабочую карточку» давали 500 граммов хлеба в день. Напротив банка (сейчас — «Сбербанк» — ред.) есть такой магазинчик продуктовый. Так он тогда считался самым-самым лучшим магазином. Там было прикреплено все ялтинское начальство, и Мария Павловна была там прикреплена, получала паек. А паек такой был — 1 килограмм 200 граммов мяса на целый месяц, 400 граммов какого-то жира, сахара немножко. Таким образом, Мария Павловна так же скромно жила, как и мы все.

Правда, ей очень помогал в те годы, когда я уже работала, Михаил Сергеевич Валуйко. Это был секретарь одного райкома, куда входили колхозы. Так вот он изредка приезжал и привозил небольшие ящички: немного огурцов, немного помидоров. И я помню, как 7 ноября 1946 года Мария Павловна нас пригласила к себе на обед и угостила помидорчиками и огурчиками. Покупать их мы были не в состоянии, так что это был такой праздничный обед!

— А работы в те годы было много?

— Мы работали и в праздники. Очень много было экскурсий. С девяти утра до четырех часов дня. И иногда было так, что за весь день не было и минутки времени, чтобы укусить кусочек хлеба. И вот никто не понимает (смеется), что очень трудно вести экскурсию, когда человек голодный. С утра ничего, чаек дома выпьешь, что-нибудь съешь, а вот уже к концу дня я стояла, прижимая руки к животу, чтобы не урчало (смеется). Такое было время, ну что поделаешь! Трудное время!

И ко всему прочему начиналась зима, нужно было отапливать помещение. Когда в музей на грузовике привозили упавшее где-то огромное дерево — я своими руками не могла обхватить, — сбрасывали во дворе около флигеля, и мы поперечной пилой его пилили. И сами кололи.

Правда, мы иногда делали так. Мы, допустим, знали, что из Алушты, из дома отдыха бронетанковой Академии приезжали военные, мы их как-то больше всего ожидали. Кассир у нас была девочка молоденькая, мы с ней кололи дрова. Я всегда маленькая, худенькая была. Она чуть покрепче, повыше меня ростом. Так вот, когда они должны были приехать, мы начинали колоть дрова. К нам подходили офицеры, а мы говорили, что разрешаем поколоть только чинам повыше… Они и помогали нам…

Все-все делали сами. И вот что ещё входило в мои обязанности. Это началось с 1946 года, с осени даже, не с зимы, и продолжалось до того, как музей закрыли на ремонт… — я всю жизнь снег чистила с чеховской крыши. Ещё даже шутила: «Когда выйду на пенсию, буду приходить чистить вам крышу!». Раза два или три мы даже сами её чинили. Я, например, умела ставить латки! У нас Георгий Степанович Перепелица работал, так он сказал: «Я полезу на крышу, только не знаю, как её латать». И мы полезли с ним вдвоем.

Работали очень много в саду, дорожки чистили, чтобы на них никогда не росла никакая трава. Более того, когда у нас не было дворника — дорогу около музея подметали. И это между экскурсиями. А потом чистенькие, аккуратненькие выходили к экскурсантам. Мне было тогда восемнадцать, я ещё две косы носила длинные. Так многие группы приезжали и говорили: «У вас тут есть экскурсовод — девочка с косами, дайте её нам». Так меня и называли. Причем мне еле-еле давали четырнадцать лет — так я выглядела в свои восемнадцать.

— Уставали, наверное…

— Но усталость быстро проходила, потому что люди были очень благодарные! Представляете: после такой войны, когда мы рассказывали о жизни Антона Павловича, даже не о его смерти, а о том, как он любил театр — у военных, особенно старших по возрасту, слезы на глазах… Почему такое было, не могу объяснить, честное слово! Может быть, потому что люди пережили в войну слишком много…

— Какой была жизнь Чеховского дома, кто-то помогал вам в те годы?

— О нас очень хорошо заботилась московская библиотека Ленина. Мария Павловна была слишком деликатным человеком, всегда стеснялась что-либо попросить. Так они сами из библиотеки присылали бумагу, ручки, карандаши. Потому что здесь ничего этого нельзя было купить или достать.

Однажды нам даже туфельки прислали на низком каблучке, с перепоночками. Все это тоже было по карточной системе. И по 2-3 метра какой-то ткани на платье.  Постепенно жизнь налаживалась и налаживалась. Но Марии Павловне, конечно, было очень хорошо и радостно только тогда, когда приезжала Ольга Леонардовна. Она привозила что-нибудь вкусненькое, и они нас угощали. Мария Павловна ездила в Гурзуф, я её потом забирала. Это входило в мои обязанности.

— А транспорт в музее был?

— Тогда ещё не то что такси не было, а и в исполкоме своих машин не было. Как-то Марии Павловне дали от командующего Черноморским флотом машиночку такую, как раньше до войны, «эмки» назывались. Водитель был морячок. Сидит Мария Павловна рядом с ним, сзади я. Едем осторожно-осторожно. Мария Павловна говорит: «Голубчик, а нельзя ли побыстрее?» Он повернулся к ней: «А меня предупредили, чтобы я очень осторожно вел — сестру писателя повезу». Он, правда, не сказал, сколько ей лет. А Марии Павловне уже было 84 года! Она говорит: «А я люблю быструю езду!» И когда она так сказала, он включил скорость, и мы доехали за каких-то несколько минут.

— Вы тесно общались с Марией Павловной Чеховой. Наверняка она вам рассказывала о том, как выжил музей во время войны. Немногие об этом знают, хотя много говорят. Все, что угодно…

— Особенно в последнее время стали много говорить… Немецкому майору, который совсем недолго жил в доме во время оккупации, приписывают то, что он сохранил дом. Потом Ольге Чеховой, актрисе, которая жила в Германии. Нет, главное было то, что осталась Мария Павловна….

Когда уже немцы подходили к Крыму, городские власти предложили Марии Павловне уехать в эвакуацию. Она спросила: будут ли вывозить музейные ценности? Ей ответили, что нет никакой возможности. Тогда Мария Павловна решила так: какая судьба будет у дома, такая и у нее. Решила остаться.

Хоть мне и было 13 лет, когда началась война, я была здесь и видела, как очень по-разному вели себя люди. Некоторые были порядочные, честные — что у них было, то и осталось. А некоторые — как только стали отступать наши части — стали грабить брошенные санатории, учреждения...

Такое могло случиться и с Чеховским домом. Хорошие или плохие здесь жили соседи, но если бы дом был пустой, любой бы сюда пришел. Кто картину Левитана бы снял, кто письменный стол Антона Павловича забрал или что-то другое. Мария Павловна — тем, что осталась — совершила большой гражданский подвиг.

— Но все-таки, что это за история с немецким майором?

— Когда вошли сюда первые немецкие части, группа солдат, человек пять-шесть квартирмейстеров, пришли искать жилье для своего важного майора. Мария Павловна была наверху. У себя в комнате. И услышала топот их кованных сапог по паркету. Пока Мария Павловна спустилась, они уже вошли в кабинет и стояли около письменного стола. Там была и Пелагея Павловна Диева. Один из немцев говорит ей по-русски: «Вот за этим столом будет работать наш майор».Потом показал в спальне на кровать: «А там он будет спать». И в этот момент вошла Мария Павловна и прямо с порога очень громко сказала: «Это музеум!»

Сначала она хотела что-то снимать и прятать. А прятать некуда — ни подвала, ничего такого нет. Да и побоялась: что-то сложит, начнут штыками протыкать, все попортят. И решила оставить все как есть. Музей и все! Только сделала вот что. У Антона Павловича в ящике письменного стола лежала открыточка — портрет известного немецкого драматурга Гауптмана. А внизу на белом фоне воспроизведена его подпись. И Мария Павловна поместила её среди фотографий, которые стоят у самого входа в кабинет, в самый центр.

— И это помогло?

— Так вот, она без всякой паузы говорит: «Вот видите, это немецкий писатель и драматург Гауптман!» Они сразу притихли. Гауптман и Чехов были современники. Они с Чеховым не были знакомы, но присутствующие немцы могли сделать вывод, что их писатель мог быть здесь. А Мария Павловна, не давая им опомниться, быстро сказала: «Это музей, а вашему майору я могу предоставить другое помещение». И, поскольку из двух зол надо было выбирать меньшее, предложила ему занять чеховскую гостиную. А кабинет и спальню Антона Павловича она заперла, так что туда не входили. Да они и находились здесь недолго, около трех недель.

Потом воинская часть ушла куда-то дальше, а на двери осталась надпись, сделанная несмывающимся карандашом, которую так никто точно и не перевел. Предполагали, она гласила, что дом занят майором таким-то.

Примечание «Я». Судя по всему, здесь и в других материалах об этом периоде речь идет о майоре Бааке — командире разведбатальона 72-й пехотной дивизии 30-го армейского корпуса 11-й армии Эриха фон Манштейна. В своих знаменитых мемуарах «Утерянные победы» (Manstein E. von. Verlorene Siege. — Bonn, 1955) будущий фельдмаршал Манштейн, лучший стратег 3-го рейха, пишет:

"…30 армейскому корпусу удалось расколоть главные силы противника на две части, осуществив смелый прорыв по горной дороге к расположенной на южном берегу Алуште, после того как Симферополь был взят ещё 1 ноября передовым отрядом 72 пехотной дивизии. 30 армейский корпус вскоре овладел прибрежной дорогой Алушта — Ялта — Севастополь."

Сразу после занятия Ялты — как следует из мемуаров Манштейна — 30 армейский корпус был переброшен в район Балаклавы, южнее Севастополя.

"…17 июня (1942) в полосе наступления 30 армейского корпуса неожиданный перенос направления главного удара также привел к важному успеху… 72 дивизии удалось захватить позиции противника южнее дороги. Разведывательный батальон этой дивизии под командованием майора Бааке, смело используя начальный успех, беспрепятственно прошел через боевые порядки ошеломленного противника до «Орлиной высоты», расположенной перед Сапун-горой. Утром 18 июня батальону удалось занять сильно укрепленную «Орлиную высоту» и удерживать её до подхода новых сил дивизии. Тем самым были созданы предпосылки для расширения прорыва оборонительной системы противника в северном направлении..."

— После войны в стране тоже было сложное время…

— …Я помню такой случай. В сорок восьмом году были первые выборы в Верховный Совет. И меня выбрали агитатором. И помню общегородское собрание. Сидел представитель горкома партии. И вдруг врач, которая из эвакуации приехала, выступила и говорит: «Я вижу, что здесь сидят несколько человек, которые были в Ялте во время оккупации. Разве мы можем им доверить быть агитаторами?» Меня это очень возмутило. Когда освободили город, мне было только шестнадцать лет, не могла же я сама за себя постоять и не пустить сюда немцев!

— И что вы сделали?

— Я не смолчала. Сидел в президиуме директор краеведческого музея, Евгений Андреевич Воронцов. И я взяла и написала ему записочку — «Прошу мне объяснить, имею я право быть агитатором или нет. Когда началась война, мне было тринадцать лет. Так почему эта врач, взрослая женщина, не встала на Перекопе, чтобы я не была в оккупации?» А ещё в президиуме сидел заведующий отделом агитации и пропаганды горкома партии. Вот он прочитал мою записку и после очередного выступления сказал, что хочет внести ясность. Встал и сказал, что люди, оставшиеся после оккупации, все-все проверены. Потому что действительно, после того, как освободили Ялту, несколько человек было арестовано за сотрудничество с немцами. Их куда-то выслали.

И он сказал ещё такую фразу: «Те, кто остались и работают — мы им очень доверяем. А вот те, кто приехал из эвакуации, это ещё как сказать! Мы их не знаем». Конечно, долгие годы, Бог знает до какого времени, мы в анкетах писали «Был на территории, временно оккупированной немцами». Это было.

— Пребывание в оккупации сказывалось на отношении к людям?

— Я помню, ещё при Марии Павловне, пришла к нам учительница работать экскурсоводом, Александра Антоновна Овчинникова. Она была девятьсот третьего года рождения. То есть взрослая достаточно. И когда её документы послали в Москву, в библиотеку Ленина, то там выразили недоверие, мол, была в оккупации. Но Мария Павловна сказала, что за нее ручается, и её оставили.

— Алла Васильевна, после войны, в конце сороковых вы были очень молоды. Неужели все время проводили только в музее? Наверное, все-таки и на танцы ходили!

— На танцы я, честно говоря, ходила только раза три-четыре. Наверное, я какой-то своеобразный человек, но вот меня как-то очень возмущало то, что стоят или сидят девушки, подходит к ним молодой человек, приглашает. А вот я не хочу танцевать с этим человеком! Поэтому раза три сходила и думаю — нет, я не хочу! Мне это было не очень приятно, хотя тогда и было очень модно ходить на танцы.

— Скучали?

— А скучать мне было совершенно некогда. Я даже понятия не имела, что это такое. К тому же в те годы в Ялту на гастроли приезжали оперные и драматические театры, концерты постоянно бывали. Вот этим я очень увлекалась. Помню, когда приехала свердловская опера — она полтора месяца здесь гастролировала — так я весь репертуар пересмотрела, переслушала и даже некоторые вещи по два раза. Мы в Ялте выросли среди актеров кино, театра — у нас ещё и до войны снимали фильмы. Так что вот какое было увлечение!

Ольга Леонардовна Книппер-Чехова однажды увидела, как я из газеты «Известия» вырезала фотографию Владлена Давыдова. Это был, по-моему, сорок девятый год, фильм «Встреча на Эльбе». Он был такой красивый-красивый! Кажется, все молодые женщины и старшеклассницы были влюблены в него! Так вот, когда я вырезала фотографию, она сзади подошла, заглянула: «Что, — говорит, — нравится?» Я очень смутилась, но призналась: «Да, нравится!» Я тогда ещё не знала, что он актер Художественного театра.

А танцы — это было второстепенно и малоинтересно. Вот театр — это было очень важно! Кстати сказать, все ведущие солисты Большого театра постоянно давали здесь сольные концерты. Ялта вообще была на особом положении, потому что люди, жившие здесь, привыкли к очень высокому искусству. Был прекрасный симфонический оркестр, приезжали известные дирижеры, солисты — скрипачи, пианисты, виолончелисты. Рихтер играл, Яков Зак. Я даже не могу всех перечислить.

— А много бывало зрителей на спектаклях?

— Всегда полный зал был. На любом спектакле свободных мест не было.

— Но кто же ходил в театр? Ведь Ялта в конце сороковых, наверное, не была заселена полностью. Только недавно репрессировали крымских татар, основное население было вывезено…

— В Ялте было очень много врачей, учителей. Поскольку было много санаториев — медицинского и обслуживающего персонала было много. А татары, в основном, в деревнях жили. Медучилище в Ялте было. Сразу после освобождения открылось педагогическое училище. Так что Ялта всегда была городом очень высокой культуры. Когда кто-то приезжал на гастроли, выстраивались очереди, чтобы достать билет. Это не так просто было.

Я вспоминаю, правда это было уже позже, делалось так — один дорогой билет продавали на семь человек, как входные. То есть какого-то важного гостя сажали на это место, двадцать пять рублей стоил билет. И чтобы он не платил, билет продавали, предположим, мне, а взамен давали семь билетиков, чтобы мы стояли, кто хотел. Артисты всегда с особым удовольствием в Ялте выступали и подчеркивали, что у нас особый зритель. Понимающий, ценящий искусство…

— Алла Васильевна, расскажите, как в Доме-музее Чехова появился праздник «Новоселье на Белой Даче». Как все начиналось?

— В мае 1980 мы открыли музей после большого капитального ремонта и реставрации, которые длились шесть с половиной лет. И очень хотелось хорошего праздника. До закрытия мы всегда отмечали день рождения Антона Павловича 29 января. В это время в Ялте редко бывают большие актеры и поэтому в основном мы приглашали участников самодеятельных коллективов.

Но в Чеховском доме всегда бывали люди очень высокого искусства. Эту традицию — она родилась ещё при Чехове и Марии Павловне — хотелось продолжать. Ещё одна чеховская дата — 15 июля. Но это — День Памяти! Конечно, Антон Павлович был веселым человеком, в его доме всегда очень любили музыку, пение, но мне казалось, что в такой день это все-таки несколько неудобно. И вдруг меня осенило: 9 сентября! День, когда семья Чехова окончательно поселилась на Белой Даче! Пусть это по старому стилю, но я специально не стала переводить на новый. У Чехова написано — 9 сентября, это для нас и важно. Я долго думала, кого бы пригласить. И вдруг совершенно неожиданно раньше, чем всегда, приехал отдыхать Иван Семенович Козловский. Он обычно приезжал во второй половине сентября — октябре, захватывая даже часть ноября. Очень любил бархатный сезон, когда все так красиво.

— А из-за чего Козловский тогда изменил своей привычке?

— В «Артеке» отдыхали ученики музыкальной школы из Марьяновки, села, где родился Иван Семенович. Эта школа — его инициатива. Он всегда всем доказывал, что каждый ребенок одарен от природы и надо только развивать его способности. И вот в Марьяновской сельской школе устроили музыкальные классы. Все дети-то есть абсолютно все — пели в хоре, играли на различных инструментах. А в 1981 их пригласили отдыхать в «Артек». Из Москвы приехал Иван Семенович — они должны были дать большой концерт 6 сентября. А накануне, 5-го, он сюда позвонил и мне передали телефонограмму.

Мы с Иваном Семеновичем были давно не просто знакомы, более того, я могу сказать, что мы были очень дружны много лет. С тех пор как познакомились и до самых его последних дней никогда не было, чтобы мы в год хотя бы два-три раза не встречались.

— Извините, Алла Васильевна, я вас перебью. А как вы с ним познакомились?

— А познакомила меня с ним Мария Павловна Чехова. Она обожала Ивана Семеновича. Она вообще любила хорошую музыку, оперу. После войны она ни разу не ездила в Москву, а до войны — часто. Ещё в довоенное время Иван Семенович очень дружил с актером Художественного театра Москвиным. И Ольгу Леонардовну (Книппер-Чехова, жена писателя — ред.) он знал, естественно, хорошо. И вот однажды в театре около нее он увидел Марию Павловну и спросил: «А кто эта приятная дама?» — «Сестра Антона Павловича…» Это было начало тридцатых годов или даже конец двадцатых. В общем, очень давнее время. И Ольга Леонардовна познакомила Козловского с Марией Павловной Чеховой, которая очень любила его пение. И вот, когда после войны Иван Семенович стал каждый год приезжать в Ялту, он всегда здесь пел.

— Наверное, его приездов ждали с особенным нетерпением?

— Конечно! Он ведь ещё и очень хорошо понимал, что Мария Павловна во времена Чехова привыкла быть среди людей, среди музыки, и, приезжая сюда, он создавал такую атмосферу: привозил пианистов, скрипачей, виолончелистов. Однажды даже привез знаменитую балерину Ольгу Васильевну Лепешинскую, и она танцевала в чеховской гостиной. Я это хорошо помню. Она даже как-то смутилась, ведь было так тесно, стол пришлось выносить.

Ну, так вот, был второй год моей работы в музее. В конце дня я сдавала Марии Павловне отчет. Тогда очень строго велась музейная статистика: каждый день подсчитывали сколько было людей, сколько студентов, сколько школьников, сколько рабочих, сколько колхозников (смеется). И у Марии Павловны были такие графики — я потом помогала ей чертить такие кубики, квадратики — и она каждый день могла сказать, сколько посетителей было с начала года, сколько за месяц, сколько за день. И вот я в конце дня пришла к ней в комнату, сдаю этот отчет… Мария Павловна вообще ко мне очень хорошо относилась. Наверное, потому, что когда я пришла в музей, мне так понравилась эта работа и я так старалась все делать хорошо, мне было все интересно, все хотелось знать. И она как-то сразу это отметила. И уже в первые месяцы моей работы она поручала мне ответственные экскурсии: я водила гостей, принимала делегации, хотя и была моложе всех по возрасту

— А как к этому относились старшие коллеги?

— Очень даже хорошо. Они сами даже просили меня проводить экскурсии с актерами, музыкантами, писателями. Сами побаивались. Да и я была единственной, кто получал высшее образование.

— Какой была ваша первая встреча с Козловским?

— Начиналось так. Мы были вдвоем с Марией Павловной в её комнате, она вдруг понизила немножко голос и тоном заговорщика: «Душенька, приходите сегодня вечером. Приедет Иван Семенович!» Ну, в то время послевоенное мы ведь молодые были! Даже когда я ещё в школе училась, для нас театр был… Ялта вообще ведь город очень высокой культуры. Я помню довоенные ещё выступления актеров и после войны встречи с киноактерами.

И вот приехал Иван Семенович, привез букет красных роз Марии Павловне и из этого букета одну розу дал мне. И когда он давал мне эту розу, то получилось, что и он за шипы задел пальцами, и я. В общем, покололись мы вдвоем. И я хорошо помню фразу, которую он тогда сказал: «Все прекрасное всегда колется!» Эту розу я засушила, и она у меня до сих пор в книжке хранится. И с того самого дня — с Козловского это все началось, — когда у Марии Павловны были гости, она всегда приглашала меня.

— Как вы себя чувствовали среди друзей Марии Павловны?

— Для меня это было очень почетно, очень интересно! И вообще эти вечера проходили необыкновенно! Они были пожилые люди, но умели веселиться. Ну, не так как мы, честное слово! И мне в этой компании, среди пожилых людей, было гораздо интереснее… Я потом своим друзья рассказывала. И они мне завидовали! И Иван Семенович тоже ко мне необыкновенно внимательно и хорошо относился…

— Козловского не удивила ваша просьба принять участие в «Новоселье на Белой Даче»?

— Нет! Когда я узнала о приезде Козловского в «Артек», я поехала туда. Там был замечательный концерт, Иван Семенович пел. И когда он уже садился в машину, я подошла к нему: «Иван Семенович, вот мы решили отмечать новоселье Чехова 9 сентября. А это через три дня». Он посмотрел лукаво и говорит: «Ишь, хитренькая какая!» Ну и я поняла, раз такое сказал, значит все!

— Расскажите о том концерте.

— Ивану Семеновичу аккомпанировали на чеховском пианино. Парадная дверь была открыта, обе половинки, чтобы было все слышно. Окна были открыты в галерею и дверь на металлическое крыльцо. Весь концерт шел то на одном крыльце, то на другом. А ещё днем я услышала от наших сотрудников, что на экскурсии находятся актеры Художественного театра. О, думаю, надо их пригласить! Одних я хорошо знала, других — нет.

Тут я увидела Александра Михайлова, исполнителя роли Сани Григорьева в первом фильме «Два капитана». Я подошла и сказала: «Когда закончится рабочий день, я приглашаю вас на концерт». Надо было видеть лицо этого актера! — «Вы даже не представляете! Я до такой степени обожаю Ивана Семеновича, что надо мной все смеются в Москве! Я ездил по всем клубам, если он где-то выступал. И если не мог попасть на концерт, то подходил к двери, к замочной скважине, подставлял ухо, чтобы только послушать его! Вы даже не представляете, какая это для меня радость!»…

— А почему именно по клубам? Неужели для актера МХАТ настолько сложно было достать билет в Большой театр?

— После 1955 года, когда солистов Большого так странно отправили на пенсию, Иван Семенович был очень обижен и в театре не выступал, только когда юбилей его отмечали. Так вот, Михайлов со своим другом пришли к нам чуть пораньше и даже помогали носить большие, тяжелые скамейки для зрителей.

Наш директор, Николай Федорович Шевцов, удивлялся: «Алла Васильевна, как это у вас получается — актеры Художественного театра носят скамейки!» А они сказали: «Мы приедем и будем всем рассказывать, что скамейки в Чеховском саду носили! Пусть завидуют!»

Так что для них это было действительно приятно… Концерт продолжался более четырех часов. Жалко, что тогда телевидения не было! Только несколько фотографий сделали преподаватели Марьяновской школы.

— А сколько лет было тогда Козловскому? Петь четыре часа…

— Восемьдесят один. На восьмидесятилетие ему присвоили Героя Социалистического труда, и он приехал как всегда подтянутый, в белом пиджаке, со Звездочкой. Кстати, в Чеховский Дом он всегда подходил только к парадной двери. Звонил в звоночек, ему открывали, и он поднимался к Марии Павловне. Даже есть фотография, когда Дом ремонтировался, краска с двери была снята, и он стоит и в этот звоночек звонит.

В тот день, 9 сентября 1981 Иван Семенович и соло пел, и с хором Марьяновской школы. Кроме того, тогда в «Артеке» отдыхал детский духовой оркестр из города Перми. И они слева от входа, между флигелем и Чеховским домом поставили стулья, скамеечки и там играли замечательные старинные вальсы, например, как в «Трех сестрах» звучат. Людей был полный, полный двор. Даже наверху стояли, потому что концерт был просто необыкновенный!

И через много лет в Дом-музей приезжали люди, которые вспоминали: «Мы тогда совершенно случайно попали, и до сих пор благодарим за это судьбу!» Мария Павловна, кстати, всегда говорила: «Я хочу, чтобы когда уже и меня не будет, чтобы Дом был таким же живым, как он был при Чехове. Чтобы не было тут все завязано веревочками — туда нельзя, сюда нельзя, как во многих музеях. Я хочу, чтобы как при Чехове, звучало чеховское пианино, чтобы здесь собирались и пели. Чтобы жизнь продолжалась!» Иван Семенович её в этом очень поддерживал.

— А были ли ещё концерты Козловского на Белой Даче?

— Это был его последний приезд в Ялту.

— Алла Васильевна, а каким был в жизни знаменитый певец Иван Козловский?

— Он был необыкновенно обаятельным человеком. Иногда о нем говорят, что он был надменным. Да ничего подобного! Я его знала прекрасно. Он и пошутить любил, и людей любил, всегда у него был полон дом друзей. Любил долгие прогулки. Из года в год, когда он приезжал в Ялту, он объезжал все места, которые любил, и всегда брал меня. Шаги у него были большие, но я все-таки выросла среди Крымских гор, поэтому все это хорошо переносила.

Но был случай, когда я испугалась. Мы поехали с ним в Мисхор, там есть большая скала над обрывом, на которую любил подниматься Иван Семенович, постоять. А тут он перешагнул через маленький штакетничек, я за ним. Он говорит: «Держи меня, я вниз посмотрю». Представляете, Иван Семенович ростом метр восемьдесят, а у меня сто шестьдесят и сорок килограммов вес. «Крепко держишь?» — «Крепко!» Держу его за руку и думаю: «Ну, ещё одно мгновение, и мы вдвоем будем внизу!» Одной силой воли и удержала! Это было страшно рискованно, но такой был Иван Семенович.

Как-то он отдыхал в «Ореанде». А рядом — дачи наших правителей, в том числе и Хрущева. И как-то он захотел, чтобы Иван Семенович приехал петь, А Козловский был человеком с высоким чувством достоинства. Он очень хорошо относился к людям, но никогда не позволял себя унижать. И он сказал такую фразу: «Я Папочке никогда не кланялся (имея ввиду Сталина), а этому и подавно не буду».

— В пятидесятые годы в Большом театре сверкали два гениальных тенора — Козловский и Лемешев. И женское население Москвы, по свидетельству очевидцев, делилось на две части фанатических их поклонниц. А как относился Иван Семенович к Сергею Яковлевичу?

— Я знаю, их называли «лемешистки» и «козлолистки». А к Лемешеву Козловский хорошо относился. Спокойно, нормально. Он бы никогда не опустился до чего-нибудь такого… Когда отмечали пятьдесят лет МХАТу, они вдвоем пели в честь Ольги Леонардовны Книппер-Чеховой арию Ленского «Как мы любим Вас, Ольга!»

Когда я была в Москве уже после смерти Ивана Семеновича, несколько лет назад, я сидела на концерте в Консерватории, в ложе, где мы часто с ним бывали. И вдруг я увидела на стене перед этой ложей со стороны зала такую небольшую, блестящую, как под золото, медную табличку. Думаю — подойду, посмотрю, почитаю. Подошла, почитала. На ней было написано: «Отсюда, из этой ложи, великий русский певец — вот только когда они соизволили! — Иван Семенович Козловский любил слушать концерты»…

С Аллой ХАНИЛО беседовала Мария НЕЯЧЕНКО.

Опубликовано в бумажной версии газеты «Большая Ялта News», № 30 (47), 36 (53), 37 (54)