Крымская война (15). Предыстория (уникальные фото первого военного фотожурналиста)

Валерий ВОЗГРИН, д.и.н., проф. Проблема степени «справедливости» войны, которую вновь затеяла на Юге Россия, весьма сложна и раскрыта пока далеко не полностью.Но, игнорируя ее, мы не сможем решить и прямо относящиеся к предмету книги важные вопросы: а стоили ли огромные жертвы татарского народа в годы войны той цели, что поставило перед собой правительство?

"Я" предлагает вниманию читателей несколько фотографий Роджера Фентона из его знаменитой серии "Крымская война" (источник — Библиотека Конгресса США, ). На верхнем фото, сделанном в 1855 году — группа крымских татар, ремонтирующих шоссе в Балаклаве. На стене деревянного строения на заднем плане надпись: "Склад 14-го полка".

Фентон родился 20 марта 1819 года в Хейвуде (графство Ланкашир). Умер 8 августа 1869. Он был одним из первопроходцев британской фотографии и первым официальным военным фотографом. В 1852 году Фентон представил в Англии свой первые фотографии, сделанные в Киеве, Москве и Санкт-Петербурге. В 1852 году основал и стал первым секретарем, Королевского фотографического общества.

Фотографии с Крымской войны Роджера Фентона считаются первыми в военной фотожурналистике. Одна из работ этой серии включена в коллекцию 100 фотографий, которые изменили мир.

XIII. Крымская война

Ты просвещением свой разум осветил,
Ты правды [чистый] лик увидел,
И нежно чуждые народы возлюбил,
И мудро свой возненавидел!

А. С. Пушкин

Обратившись к теме Крыма в войне 1853 — 1856 гг., автор оказался перед понятной проблемой аспектов, в которых целесообразно рассматривать это событие огромного исторического значения: нужно ли, например, излагать ход собственно военных действий, касаться ли внешней политики всех стран — участниц войны и т. п.

Конечно, подробное рассмотрение такого рода важных составных любой войны могло обогатить книгу, но и непомерно увеличило бы объем главы, и без того немалый. Поэтому, вместо того чтобы еще раз досконально описывать военную или политическую сторону события, очевидно, целесообразно отослать интересующегося читателя к специальным работам или справочной литературе, благо в них недостатка нет. Автор же оставляет за собой право касаться политики или военных операций лишь тогда, когда это совершенно необходимо для раскрытия основной темы. Так, рассмотрим более или менее подробно важные сюжеты предыстории войны и ее характера.

Роджер Фентон, фото 1855 года, вид Балаклавы с местными жителями и английскими кораблями в бухте

Проблема степени оправданности (или, лучше, «справедливости») войны, которую вновь затеяла на Юге Россия, весьма сложна и раскрыта пока далеко не полностью.

Но, игнорируя ее, мы не сможем решить и прямо относящиеся к предмету книги важные вопросы: а стоили ли огромные жертвы татарского народа в годы войны той цели, что поставило перед собой правительство? Можно ли оправдать всю пролитую кровь задачами, которые война должна была решить? Ответить на эти вопросы можно, лишь начав анализ их с предвоенного периода.

Предыстория войны

Оставим на время чисто крымские проблемы и бросим взгляд на страну, доставшуюся в наследство преемникам великой Екатерины.

Одну из лучших характеристик державы находим у Энгельса:

«К моменту смерти Екатерины владения России превосходили уже все, что мог требовать даже самый необузданный национальный шовинизм... Россия не только завоевала выход к морю, но и овладела как на Балтийском, так и на Черном морях обширным побережьем с многочисленными гаванями. Под русским господством находились не только финны, татары и монголы, но также литовцы, шведы, поляки и немцы. Чего еще желать? Для любой другой нации этого было бы достаточно. Для царской же дипломатии — нацию не спрашивали — это являлось лишь базой, откуда теперь только и можно было начинать настоящие завоевания» (МЭ, XXII, 26),

Вот так обозначены начала послеекатерининской политики России, политики XIX в. «Целью Александра, как всегда, оставался тот же Царьград», — добавляет классик (там же, с. 29) и расширяет эту характеристику на политику царей всего предыдущего века, в перспективе которой маячил «Константинополь как великая, никогда не забываемая, шаг за шагом осуществляемая главная цель» (с. 26). И то, что при Александре I она была отложена, вовсе не означает «забыта», просто царь счел, очевидно, более доступной задачу покорения Кавказа,

Методы же «замирения» этого края показали не только горцам, но и всему миру, что при продвижении на юг царские захватчики не остановятся ни перед чем. Уже уполномоченный Александра I по покорению Кавказа князь Цицианов откровенно писал горцам: «Дождетесь вы моего посещения, и тогда не дома я ваши сожгу — все сожгу, из детей ваших и жен утробу выну» (Вспомогательные материалы, 1939, 23).

Это откровение касается средств проведения южной российской политики в жизнь; более близко к целям ее — другое, высказанное Алексеем Орловым (братом известного фаворита Г.Орлова):

«Если ехать, так уж ехать до Константинополя... И скажу так, как в грамоте Петр Первый сказал: а их, неверных магометан, согнать в поле и степи пустые и песчаные, на прежние их жилища» (Покровский М.Н., 1918, 17).

Роджер Фентон, фото 1855 года, вид Балаклавы с английскими кораблями в бухте

И были эти слова не пустым звуком — они постоянно подкреплялись делом. В 1820-х гг. русские уже приступили к планомерному захвату земель черкесов, карачаевцев, чечен, лезгин, кумыков и других народов. И там, где сопротивление горцев захватчикам было особенно упорным, обычные военные действия сменялись «политикой кровавого истребления местного населения» (Вспомогательные материалы, 1939, 90).

Но на противоположном, западном берегу Черного моря такая политика встречалась с трудностями. И дело было не столько в мощи потенциального противника — Турции. Приходилось считаться с Европой, на чьей земле планировались будущие завоевания.

Кроме того, сама Турция признавалась тогда «основным устоем общеевропейского равновесия», и если бы Россия за ее счет усилилась, то, как и раньше, для всего европейского мира возникла бы «большая опасность» (Бочкарев В.Н., 1912, 274).

Екатерина оставила в наследство право владения причерноморскими землями и свободного прохода торговых русских кораблей через проливы. Но военные цели державы требовали такого же права и для военного флота. И, во-вторых, права на закрытие, в случае необходимости, проливов для военных флотов других держав. А права этого нужно было добиваться от Турции. Военным или мирным путем.

По ряду причин, коренившихся не только в восточной, но и в западной ее политике, Россия не была заинтересована в полном упадке Турции. Поэтому Николай I вначале избрал невоенные средства к достижению указанных целей — да они были и дешевле. Вначале попытки эти принесли весомый результат. Воспользовавшись сложным положением Стамбула в годы восстания египетского паши Мехмета-Али, царь подписал с султаном Ункиар-Искелесский договор, секретная статья которого обязывала турок препятствовать проходу в Черное море иностранных флотов, но беспрепятственно пропускать российский.

Внезапное это усиление позиции России на Востоке настолько обеспокоило западные державы, что проливы надолго превратились в регион мощного политического напряжения, став как бы магнитными полюсами вообще между Востоком и Западом.

В Европе перед лицом общей угрозы миру было достигнуто межнациональное Соглашение о совместной гарантии безопасности Турции, а в 1841 г. подписана Лондонская конвенция, согласно которой проход через проливы был закрыт любому военному флоту, в том числе и российскому. Пользуясь современной терминологией, проливы объявлялись «зоной мира».

Тогда Россия выдвинула претензии на свое исключительное право оказания покровительства турецким христианам.

Это было продолжением начатой еще в 1760-х гг. Екатериной борьбы за гарантированные Россией же свободу вероисповедания, автономию и политическую независимость христианских областей Турецкой империи. Это была игра в одни ворота: Турция подобных требований по отношению, скажем, к казанским или среднеазиатским мусульманам не выдвигала. Тем не менее посредством договоров (Бухарестский 1812 г., Аккерманская конвенция 1826 г., Адрианопольский трактат 1826 г.) Петербургу удавалось шаг за шагом продвигаться к намеченной цели.

Другое дело, что при Александре I и Николае II Россия являлась верховной покровительницей реакционного Священного союза и рьяно отстаивала принцип легитимизма, т. е. защиты сложившегося права, а также борьбы против революционного и национально-освободительного движения. И в этот период оба царя вели политику, враждебную попыткам балканских христиан выйти из-под османского ига.

Особенно жесткой стала эта антиславянская политика после Венского конгресса (Тодоров Н., 1979, 193). Теперь же, когда обстановка несколько изменилась, а Россия ощутила свою возросшую мощь в Европе и на Востоке, она решила вмешаться во внутренние дела Турции, снова «воспылав любовью» к ее христианам, — дело того стоило. Россия должна была принести «волю» единоверцам за рубежом.

«Но не лучше ли было бы начать с освобождения своих невольников, — восклицает Герцен, — ведь они тоже православные и единоверные, да к тому же еще и русские» (1957, 202). Риторичность этого простого вопроса ясна, даже если не задаваться вторым — а что ждало христиан, будь они даже «освобождены» Россией?

В настоящее время известно, какую судьбу готовил Петербург балканским христианам. Эти народы ни в коем случае не должны были оставаться свободными, но тут же должны были перейти под новое владычество — российское (Тодоров Н., 1979, 193).

Иного им было не дано, царь не мог ни упустить такого случая легкой экспансии на Юг, ни допустить прецедента появления свободных территорий в Европе, жандармом которой он по праву считался. Поэтому в рассмотрении агрессивных акций царизма, приведших к войне, мы должны обратиться к их идеологическим и внутриполитическим истокам.

Внутренняя политика Николая I определилась еще в 1825 году на Сенатской площади. Попытка декабристов поднять страну до общеевропейского уровня социального, политического и экономического развития не удалась: царь, считавший себя до кончиков ногтей европейцем, не желал расстаться с азиатчиной ни в стиле правления (деспотическом), ни в методах подавления прогрессивных движений. Но ближе к середине XIX в. его трон зашатался — началось неконтролируемое движение давно безмолвствовавшего многомиллионного народа. Россия забурлила, запылали помещичьи усадьбы. И это было не слепое, стихийное сопротивление крепостническому гнету. Тут запахло не бунтом, а революцией с ее четко осознанной целью (87).

Система петербургского деспотизма и дикого крепостного права могла держаться только в закрытом обществе. Как консервы, которым необходима полная герметичность: стоит ее нарушить — и мгновенно начнется процесс разложения.

Оттого-то цари и видели политическую панацею в консерватизме. Даже великий новатор Петр отнюдь не «откупорил» Россию, но, прорубив даже не окно, а узкую форточку, стал возле нее, не выпуская топора из рук. Николай I немногим от него отличался, будучи гораздо консервативнее.

Слепым он не был, ему было скорее всего понятно, что в XIX в. экономические интересы дворянства требуют отмены крепостничества. Ведь трещина между Западом и Востоком росла, Россия отставала от Европы и экономически, и в военной мощи, чему виной было средневековье в деревне. Но система российского абсолютизма в силу ряда своих особенностей требовала совершенного социального и политического застоя, им лишь она и держалась в эпоху демократических преобразований в цивилизованном мире. Поскольку же сохранение крепостничества не сулило экономического прогресса, то становилось ясно, что великая держава зашла в тупик.

Был ли из него выход? По меньшей мере два. Первый — отказ от крепостного права, путь прогресса, европейский путь. О втором читаем у Энгельса: «Чтобы самодержавию властвовать внутри страны, царизм во внешних отношениях должен был не только быть непобедимым, но и непрерывно одерживать победы, он должен был вознаграждать безусловную покорность своих подданных шовинистским угаром побед, все новыми и новыми захватами» (МЭ, XXIV, ч. 2, 29). Николаем был избран этот второй путь.

Но была и чисто экономическая причина новой большой войны. За первую половину XIX в. пашня юга России увеличилась вдвое, а урожай зерна — вчетверо (История СССР, IV, 520), что открывало возможность экспорта хлеба. Вывоз шел в южном направлении.

До 1840-х гг. Россия занимала на турецком хлебном рынке почти монопольное положение. Но накануне войны роль России здесь переходит к Англии, русский экспорт на Юге сокращается в 2, 5 раза (Зверев Б.И., 1954, 7).

Англичане из года в год увеличивали хлебный оборот в портах Галаца, Браилова, Варны, а склады Таганрога, Херсонеса, Одессы ломились от нереализованных запасов. Так стали терять смысл все «приобретения» Екатерины II.

Бороться с Англией экономическими методами было невозможно: крепостное хозяйство не было конкурентом для буржуазного. И в этом смысле также оставался лишь второй, военный путь из тупика.

Накануне

К десантной операции в районе Стамбула стали готовиться еще в 1850 г. (История СССР, IV, 523).

Николай обещал, что после захвата турецкой столицы он «согласен принять на себя обязательство не утверждаться в Константинополе в качестве владельца, другое дело — в качестве временного охранителя» (Окунь С.Б., 1957, 257).

Но одновременно царь готовит — по необходимости — соглашение с Англией, в котором предназначает себе не только Стамбул с Босфором, но и Молдавию, Валахию, Болгарию и Сербию. Англии же — по принципу «на тебе, Боже, что нам негоже» — Египет и почему-то Крит:

«Этот остров, может быть, подходит вам, и я не знаю, почему бы ему не стать английским» (цит. по: МЭ, X, 152, 155). Раздел был предложен не столько своеобразный, сколько несообразный, и Англия от него отказалась. Когда эта попытка двух крупных хищников договориться о «мирном» поглощении третьего провалилась, Россия решила, что сможет справиться с ним в одиночку, зато и добыча будет больше. Был составлен военный план — вместо десанта решили идти сухим путем через Варну и Бургас (Горев Л., 1955, 61) — оставалось лишь найти casus belli (повод для начала войны — прим. "Я").

Кто ищет — обрящет. Поводом стало «дело о христианских святынях» в Вифлееме, тогда входившем в Османскую империю.

Россия требовала ключи от храма, переданные турками французам, одновременно снова повторив старую свою претензию на свободу вмешиваться в дела турецких христиан на Балканах. Переговоры в Стамбуле вел посол А.С. Меньшиков, причем весьма своеобразно — так, он упорно отказывался приветствовать членов дивана простым наклонением головы и т. п.

Турки, оскорбленные подобным нарушением протокола, хитроумно понизили притолоку двери. Здесь растерялся бы любой дипломат, но не князь. На следующем заседании после объявления титула чрезвычайного посла собравшиеся вельможи увидели сначала зад пятившегося сиятельного амбассадора и лишь затем все остальное (История СССР, IV, 523)!

Естественно, на таком кухонном уровне переговоры долго продолжаться не могли. И даже когда турки пошли на компромисс и согласились отдать ключи от храма православным, Россия односторонним актом прервала диалог. Собственно, к этому исходу Петербург и стремился — характерно, что уже по окончании войны, в ходе мирных переговоров, о ключах все забыли!

Турки правильно понимали неизбежность войны с Россией, причем задолго до провала предвоенных переговоров. Еще в 1853 г. они просили англичан и французов помочь им в случае нападения с севера — и получили согласие.

Мы не можем сказать, что будущие союзники Турции были в этой войне так уж заинтересованы и дали согласие, что называется, «с первого предъявления» — впрочем, есть и иные мнения (88). Обе державы представляли, с одной стороны, капитализм, с другой — демократию (буржуазную). Россия же была тормозом как первого (в Европе), так и второго (дома).

Поэтому сторонники обуздания России получили на Западе полную поддержку общества (Бочкарев В.Н., 1912, 275; История СССР, IV, 521), принявшего в конфликте сторону Турции. «Весь свет жалеет турков не потому, что они были кому-либо близки, — писал Герцен, — их жалеют оттого, что они стоят за свою землю, на них напали, надобно же им защищаться» (1957, 206).

Но с другой стороны, правительства тех же стран видели в мощи своего «жандарма» гарантию против повторения событий революционного 1848 года, когда пошатнулись многие режимы. И тот же лорд Палмерстон, что до войны считал необходимым «поставить предел развитию русского могущества» (Бочкарев В.Н., 1912, 275), через три года пророчил: «Падение Севастополя приближается. Когда это случится, возникнет новая опасность — опасность мира, а не войны» (Покровский М.М., 1918, 29). Наверняка думал он об этой угрозе и до войны.

Почему же все-таки великие державы решились выступить против России?

Очевидно, реальная опасность полной утраты позиций из-за агрессии России на Ближнем Востоке и непомерного усиления царя перевесила проблематичную угрозу революций. Петербург просто не оставил этим странам выбора. Как заметил А. Герцен, наблюдавший европейскую политику изнутри, «итак, царь накликал наконец войну на Русь. Как ни пятились назад, как ни мирволили ему его товарищи и сообщники, боясь своих народов больше всякого врага, — он напросился на войну, додразнил их до того, что они пошли на него» (1957, 201).

Так относилась к Крымской войне Европа. Такие же полярные точки зрения были и у русских.

Громче всех в предвоенные и первые военные месяцы здесь звучал ура-патриотический хор. Осанну «белому царю», «освободителю православных святынь Востока», пели едва ли не все газетчики, но националистический угар закружил и более светлые головы: тюркофобные стихи лились из-под пера Тютчева, Ф. Майкова, В. Алферьева. Доставалось и союзникам турок — наиболее характерно, быть может, восклицание, принадлежащее Ф. Глинке: «Ура! На трех ударим разом!» Не только в аристократических салонах и светских гостиных, но и среди мелкого чиновничества царило какое-то восторженное поклонение самому духу новой битвы - еще свежа в памяти была война 1812 г. Эта «Россия восторженно откликнулась на боевой призыв Его (царя. — В.В.), как привыкла откликаться на всякий призыв своих царей», — писала одна из образованнейших современниц войны (Штакеншнейдер Е.А., 1934, 40).

Но вот в этом шовинистическом гвалте раздался трезвый голос Н.Г. Чернышевского. Он развенчал не только эту, но и другие подобные акции царизма на Востоке: «Толпа монахов стояла у озаренной светлым солнцем одной из палестинских церквей, ссорясь из-за ключа, но далеко на туманном севере люди видели честолюбие русских царей» (1935, 353). А затем отрезвел и Ф. Тютчев. «... Невозможно присутствовать при зрелище, происходящем перед глазами. Это война кретинов с негодяями» (1934, 19), — писал он, имея в виду турок и русских.

Сложнее было услышать мнение безгласного народа, определить степень популярности войны среди основной массы населения. Ясно, что было бы ошибкой ставить знак равенства между героизмом севастопольцев и настроениями в русской деревне, обескровленной рекрутчиной. Да и героизм — не показатель одобрения войны (89).

«Из тысяч сражавшихся солдат, турецких или русских, было ли хоть два человека, которые добровольно взялись за оружие?» — вопрошает Н. Чернышевский и не дает ответа — он очевиден (1935, 220). Россия «пошла лечь костьми, не зная, на что и за что она идет», — говорит Е. Штакеншнейдер (1934, 40), но она ошибается. Были в России прогрессивные мыслители, видевшие в военном проигрыше социальный и политический выигрыш для русского народа. Это были едва ли не первые в истории России пораженцы, ощущавшие близость великой реформы, для ускорения которой стоило проиграть войну, к тому же агрессивную:

«Высадка союзников в Крыму в 1854 г. и... сражения при Альме и Ингуше и обложение Севастополя нас не слишком огорчали, ибо мы были убеждены, что даже поражение России сноснее и даже для нее и полезнее того положения, в котором она находилась в последнее время. Общественное и даже народное настроение было в том же духе» (Кошелев А.И., 1884, 81 - 82).

Современник был прав — из разных концов огромной страны в столицу стекались жандармские донесения: «Войны здесь никто не желает», «Надеются, что дело не дойдет до войны, которой никто не желает», «Желают, чтобы политический вопрос кончился миролюбиво» и т. п. (Бестужев И.В., 1956, 42).

Не менее «воинственно» было настроено и офицерство; один из них так объяснял, отчего он участвует в войне «с отвращением»: «Чтобы воевать усердно, надобно иметь идею, за что охотно пожертвовал бы жизнью, а так, по прихоти деспота, подставлять лоб, право, никому нет охоты» (Вдовиченко И.С., 1860, 114). Ему вторил небогатый чиновник: «... цели Крымской войны для русских были неясны, неопределенны, и понятие «турки бунтуют», с которым мы брались за винтовку, не воодушевляло, да и не могло воодушевить народные массы» (Раков В.С., 1904, 52).

«Война 1853 - 1856 гг., как известно, была непопулярна: причин ее никто не понимал, цели в ней не видел», — ставит точки над i современник войны — крымский писатель (Стулли Ф.С., 1894, 490).

О всей нации делает столь же бесспорный вывод его петербургский коллега: «Но чтобы русский народ в эту войну заодно шел с царем — нет» (Чернышевский Н.Г., VII, 1950, 1002). Таким образом, это была трагедия народа, в которой он был не виноват, нация чувствовала ненужность, несправедливость новой бойни. Но лишь советский период дал историкам возможность сделать подлинно научные выводы о сути восточной политики России в ту эпоху; она «сводилась к расчленению Турции и, может быть, Австро-Венгрии, но с поглощением славянских (и не только славянских!) частей этих государств Россией или установлением над ними русского протектората» (Штраух А.Н., 1935, XIX).

Казалось бы, выводы эти четки и бесспорны. Но есть сторонники и иной оценки войны. Не будем приводить цитаты из них — имя им легион.

Сделаем лишь одно исключение. Для совсем недавней работы, где автор чохом оправдывает все, в том числе и агрессивные, войны, что Россия вела на протяжении последней полутысячи лет, войны, превратившие нашу страну в пугало и выведшие ее из всемирной семьи народов, в которую мы и до сих пор невхожи, не в последнюю очередь из-за рудиментов нашего имперского мышления. Вот эти слова:

«Обороняясь и наступая, Россия в целом вела справедливые и неизбежные войны, иного выбора у нее и не было. Если страна хотела жить и развиваться, то должна была, отбросив ножны за ненадобностью, в течение пяти столетий клинком доказывать соседям свое право на жизнь и развитие. Эти войны в определенном смысле (?) были народными войнами (!) с постоянным и деятельным участием народной вооруженной силы...» (Нестеров Ф.Ф., 1984).

От комментариев воздержимся.

И, наконец, дадим слово иностранцам, не располагавшим морем архивных документов СССР, массой свидетельств современников, записями русских участников войны. Но они сделали в XIX в. выводы, которые, увы, превосходят научностью ученые разработки иных советских авторов, поражающие своей плоскостью и необъективностью. Итак, француз Г. Культюр, книга «Николай и святая Русь», год издания — 1854:

«Царь не затеял бы этой несправедливой войны из-за пустого предлога заступиться за веру христиан в Турции... После 29 лет царствования он не мог больше управлять Россией» (цит. по: Герцен А.И., 1957, 259).

Предыдущие части:

Крым — опытное поле Истории. "Исторические судьбы крымских татар". Главы из книги (1)

(2) Раннее средневековье

(3) Крымское ханство доосманского периода

(4) Крымский народ при Османах. Татарская экономика XV - XVII вв.

(5) Социальный и политический облик татарского населения Крыма

(6) Зависимость ханства от Турции и ее значение для Крыма

(7) Крым в XVI - середине XVII веков

(8) Исторические судьбы крымских татар. Крым и Запорожье в XVII веке

(9) Крым в эпоху Девлет-Гирея II

(10) Крым накануне вторжения. Походы Миниха, Ласси, Долгорукого

(11) Аннексия Крыма

(12) Аннексия Крыма. Передел земли

(13) Крым во второй турецкой войне и после нее

(14) Национальная политика России в Крыму в первой половине XIX века

Автор: Валерий Евгеньевич ВОЗГРИН родился в 1939 году в г. Симферополе, в 1957 г. окончил Евпаторийскую мореходную школу, после чего до 1962 г. работал матросом, затем боцманом на судах дальнего плавания Черноморского государственного морского пароходства.

В 1967 г. защитил диплом на Историческом факультете Ленинградского государственного университета. С 1970 г. — старший, затем ведущий научный сотрудник Ленинградского отделения Института истории АН СССР.

В 1977 г. защитил кандидатскую диссертацию «Русско-датские отношения в 1697–1714 гг.». В 1988 г. присвоено учёное звание старшего научного сотрудника. В 1989 г. защитил докторскую диссертацию «Россия и европейские страны в годы Северной войны (история дипломатических отношений в 1697–1710 гг.)». В 1991 г. избран членом Королевской Датской Академии наук.

С 1998 г. — директор Научно-исследовательского центра «Меншиковский институт» (СПб.). С 2006 г. — доцент, затем профессор кафедры истории нового и новейшего времени Санкт-Петербургского государственного университета.

Оглавление:

Введение

I. Из глубины веков / Средневековое заблуждение / Древние насельники крыма / Тавры / Киммерийцы / Скифы

II. Встреча цивилизаций / Греки / Сарматы / Готы / Римляне

III. Раннее средневековье / Гунны / Хазары и мадьяры / Печенеги и половцы / Русские / Венецианцы и генуэзцы / Татары

IV. Крымское ханство доосманского периода / Первые десятилетия / Захват Крыма турками

V. Крымский народ при османах / Татарская экономика XV - XVII вв / Социальный и политический облик татарского населения Крыма / Зависимость ханства от Турции

VI. Крым в XVI - середине XVII в. / Мухаммед-Гирей (1515 - 1523) / Сеадет-Гирей и новое ослабление Крыма / Политика Девлет-Гирея I и его преемников / Духовный мир эпохи

VII. Крым и Запорожье в XVII в. / Сходства и различия / Ислам-Гирей и Богдан Хмельницкий / Крым и Московское государство на исходе XVII в.

VIII. Крым в эпоху Девлет-Гирея II / Крымско-украинские отношения в 1690-х гг. / Крым и Швеция / Девлет-Гирей и Кантемир

IX. Походы Миниха, Ласси, Долгорукого / Крым накануне вторжения / Русские в Крыму / Дипломатия и внутренняя политика Крым-Гирея

X. Аннексия / Завоевание крыма / "Независимый" Крым / Шагин-Гирей / Присоединение / Передел земли / Новая эксплуатация / Начало колонизации

XI. Крым во второй турецкой войне и после нее / "Греческий проект" / Подготовка Россией войны / Война 1787 - 1791 гг. / Первый исход / "Комиссия для разбора споров..." / Поземельный вопрос в первой половине XIX в. / Экономика первой половины XIX в.

XII. Национальная политика царизма в первой половине XIX в.

XIII. Крымская война / Предыстория войны / Накануне / Начало войны / Татары в годы войны

XIV. Второй исход / Причины эмиграции 1850 - 1860 гг. / После войны

XV. Отмена крепостного права и развитие капиталистических отношений во второй половине XIX - начале XX в. / Пути экономического развития / Предпосылки антитатарской политики / Вакуфный вопрос / Новая эмиграция / Нарастание революционного движения / 1905 год

XVI. Эпоха столыпинских реформ / Рост культурной изоляции татар / Новое в системе просвещения / Политические результаты реформ

XVII. Революция 1917 г. / "Затишье" перед бурей / Февральская революция / Октябрьский переворот

XVIII. Гражданская война / Начало репрессий / Массовый террор / Советская Социалистическая Республика Таврида / Немецкая оккупация / Англо-французская интервенция / "Второе пришествие" Советской власти / Деникинщина / Врангель

Источник: http://www.cidct.org.ua/ru/publications/Vozgrin/index.html

Книга, написанная известным ученым, доктором исторических наук В.Е. Возгриным, рассказывает об исторических судьбах крымских татар. Это первая в нашей стране работа, в которой на широком историческом фоне прослежена судьба крымских татар как нации, так и в рамках самостоятельного государства.

Редактор Ю.О. Гнатовский. Оформление художника Е.А. Ильина. Художественный редактор Г.М. Чеховский. Технический редактор Л.В. Барышева. Корректор Т.М. Шпиленко

Москва «Мысль», 1992