Паустовский: «Ялта для меня существует только потому, что в ней есть дом Антона Павловича Чехова…»

Особенно трогательным было отношение к Чехову у Паустовского, который, кажется, от самого Бунина унаследовал любовь к автору «Вишневого сада». На встрече в музее он признался, что у него иногда бывают моменты, когда пошел бы в ночные сторожа — только бы остаться в Чеховском доме. Самая первая «затесь» Паустовского в музейной книге отзывов появилась в 1937 году, когда он навестил музей вместе с семьей. «Ялта для меня существует только потому, что в ней есть дом Антона Павловича Чехова…». Через двенадцать лет появилась ещё одна: «Есть четыре места в России, которые полны огромной лирической силы и связаны с подлинной народной любовью, — дом Чехова в Ялте, дом Толстого в Ясной Поляне, могила Пушкина в Святых горах и могила Лермонтова в Тарханах.

«Приедете в Ялту, непременно обратитесь к Маргарите Васильевне Гулиде», — напутствовала меня в 1981 году И. А. Родимцева, начальник Управления музеев Министерства культуры СССР. Гулида — вдова бывшего заместителя директора музея (имеется в виду Дом-музей Чехова в Ялте — ред.) по научной работе С. Г. Брагина, которого я не застал: он умер от рака в начале 1970-х годов.

М. В. Гулида являлась одним из организаторов развития современной фтизиатрии на Южном берегу Крыма. Если перевести эту фразу на русский, то это означает, что Маргарита Васильевна посвятила жизнь тому же, что и Антон Чехов: борьбе с туберкулезом. Сама она, кстати, пережила драматические годы тяжелого легочного недомогания. По её рассказам, узнала она о туберкулезе в студенческие годы на медосмотре перед лыжными соревнованиями. «Я вышла ночью во двор, легла на снег и широко открытыми глазами смотрела на звездное небо. Сколько мне ещё осталось жить?»

Я помогал Гулиде в её литературных увлечениях: она часто выступала со статьями в городской газете, опубликовала пару брошюр, в том числе с историями из жизни музея, записанными в свое время С. Г. Брагиным. Брагин работал в музее в годы, когда на капитанском мостике ещё пребывала Мария Павловна… Он опубликовал сборник воспоминаний о ней, довольно известный в научных кругах: «Хозяйка чеховского дома». Остались после него и «амбарные книги» записей, из которых Маргарита Васильевна делала выборку для сборника воспоминаний о Константине Паустовском.

Незадолго до смерти в 2004 году М. В. Гулида передала мне книгу с записями Брагина 1966–68 годов. Судя по всему, Брагин целенаправленно собирал материал для книги об отражении чеховского начала в жизни и творчестве видных деятелей русской культуры. В списке стояли фамилии людей, которые прикипели душой к Белой даче, ощущали живое присутствие Чехова в современной жизни — Маршак, Паустовский, Козловский, Залыгин… Были тут записи разговоров и наблюдения о М. Чеховой, О. Книппер-Чеховой, Е. Пешковой…

Особенно часто в записках встречалась фамилия К. Г. Пустовского. К примеру, небезынтересно знать, особенно для крымчан, что писатель, в последние годы сильно страдавший от астмы, собирался построить в Ялте деревянный финский домик. Мечтал жить у моря постоянно… Правда, присмотренный участок, к которому надо было подниматься высоко на гору мимо нынешнего городского суда, был мизерным и неприглядным. Но Паустовского, должно быть, вдохновлял пример Антона Павловича, который тоже выбрал далеко не лучшее место. Кроме того, нужны были большие хлопоты для получения разрешения властей. Заявку на участок для Паустовского составил С. Г. Брагин прямо в Чеховском доме, её доброжелательно рассмотрел председатель исполкома И. А. Король.

Любопытно, что в этом деле участвовал И. С. Козловский, который был готов отдать писателю свой участок в Симеизе…

Он очень любил Паустовского. О сердечной отзывчивости знаменитого певца вспоминал сам Константин Георгиевич. Однажды он лежал с инфарктом в Кремлевской больнице, и Козловский добивался разрешения навестить больного:

— Я только спою Паустовскому что-нибудь нежное, лиричное под гитару… Но врачи были неумолимы.

Кое-что из разговоров о Чехове, об отношениях в литературной среде я переписал в свой дневник.

Особенно трогательным было отношение к Чехову у Паустовского, который, кажется, от самого Бунина унаследовал любовь к автору «Вишневого сада». На встрече в музее он признался, что у него иногда бывают моменты, когда пошел бы в ночные сторожа — только бы остаться в Чеховском доме.

Леонид Малюгин, известный знаток биографии Чехова, автор замечательной пьесы «Насмешливое мое счастье», на это ответил:

— Знаете, К. Г., Чехов в одном из писем Немировичу-Данченко высказался очень похоже… только разговор шел о месте сторожа в Художественном театре! … «Если бы я жил в Москве, то постарался бы войти к вам в администрацию хотя бы в качестве сторожа»…

Самая первая «затесь» Паустовского в музейной книге отзывов появилась в 1937 году, когда он навестил музей вместе с семьей. «Ялта для меня существует только потому, что в ней есть дом Антона Павловича Чехова…». Через двенадцать лет появилась ещё одна: «Есть четыре места в России, которые полны огромной лирической силы и связаны с подлинной народной любовью, — дом Чехова в Ялте, дом Толстого в Ясной Поляне, могила Пушкина в Святых горах и могила Лермонтова в Тарханах. В этих местах — наше сердце, наши надежды; в них как бы сосредоточена вся прелесть жизни». Теперь эта частица русского сердца — увы — «за шеломянем еси»…

Много Паустовский рассказывал о друге Антона Чехова — Бунине, которого боготворил. В Париже он встречался с наследником бунинского архива Львом Зуровым. Известно, как Зуров обошелся с памятью великого писателя: его вещи, обстановка были оценены в 1500 франков и сложены в арендованный сарай. Там находилась и тахта, на которой умер Иван Алексеевич…

У самого Паустовского хранилась Библия с пометками Бунина (он отмечал отдельные стихи, вероятно, для использования в качестве эпиграфов), его письма… Он просил Брагина (что тот и сделал) написать в Орловский музей И. С. Тургенева, чтобы взяли эти вещи. Бунинские письма он уже отослал. Кстати, известие о смерти Веры Николаевны Муромцевой-Буниной застало Константина Георгиевича в чеховском музее. Телеграмму от бунинского биографа А. Бабореко принесли, когда Паустовский сидел в саду под старой чеховской грушей…

А вот несколько строк о Марии Павловне, которая очень дружила с Буниным. Известна история о перстне, который влюбленный Бунин подарил сестре Чехова…

Она рассказывала Паустовскому, что над кроватью Ивана Алексеевича (он подолгу останавливался на Белой даче в нижнем этаже) всегда висел образок, которым мать благословила его в дорогу… Образок сопровождал Бунина везде — в том числе в долгих заграничных путешествиях. Такой же образок, по словам Паустовского, висел на спинке кровати самой Марии Павловны. Брагин специально расспрашивал Паустовского — что изображено на иконке?

— Кажется, Тихон Задонский, — ответил Константин Георгиевич.

То, что Бунин избрал в качестве небесного покровителя именно Тихона, ничего удивительного нет: писатель был родом из краев, близких к местам духовного подвига святителя — это Задонский монастырь неподалеку от Ельца. Там в величественном соборе, построенном творцом храма Христа Спасителя архитектором Тоном, хранятся благоуханные мощи подвижника. В начале 1990-х годов мне довелось побывать там. Может быть, образок Тихона Задонского у изголовья Марии Павловны — подарок Бунина?

Было в ялтинских встречах Паустовского нечто, о чем Брагин, бывший сотрудник горкома партии, даже не догадывался.

Об этом я узнал от Анны Николаевны Гаранкиной, сотрудницы Ялтинского историко-литературного музея. Её дед, Михаил Семенюк, был настоятелем собора Александра Невского. В Ялту о. Михаил попал по приглашению архиепископа Луки — знаменитого ученого хирурга и церковного деятеля В. Ф. Войно-Ясенецкого. Они вместе сидели в сталинских лагерях, где и подружились. Отец Михаил Семенюк имел интересную биографию. Он являлся представителем Русской православной церкви в Варшаве. Был весьма образованным человеком: знал девять языков, в том числе и древнееврейский. По рассказам Анны Николаевны, в Ялту к нему на уроки приезжал даже раввин из Симферополя! Накануне второй мировой войны он взял отпуск и поехал во Львов навестить родню. Вскоре туда нагрянули сталинские соколы-освободители. Подозрительный священник был арестован и отправлен в лагеря.

Семья о. Михаила ютилась в Ялте на улице Войкова в однокомнатной квартирке. Сюда по вечерам любил приходить Константин Георгиевич Паустовский… Тогда афишировать знакомство со священнослужителями было небезопасно… Директриса ялтинской школы № 5 (знаменитой прежде как женская гимназия, которая находилась под попечительством А. П. Чехова) была членом партии, имела ордена — так она навещала о. Михаила глубокой ночью… Паустовский — это было в 1952–53 годах, тогда писатель был ещё довольно поджарым, — обычно приносил коньяк, матушка-попадья что-то собирала на стол, и собеседники засиживались допоздна. Девочке гость приносил конфеты — это было праздником.

— Паустовский был религиозен? — спросил я.

— Очень религиозен, — ответила Анна Николаевна. — Он несколько раз заказывал поминовение в память своей первой юношеской любви — Алены, вместе с которой служил в передвижном госпитале. Она рано погибла, но Константин Георгиевич помнил о ней всю жизнь, очень тепло написал о ней в воспоминаниях… Однажды после службы дедушка поручил мне отнести Паустовскому просвиру в Дом творчества.

— О чем же они беседовали?

— Темы бесед я, конечно, не помню — мала была. Но помню, что Паустовский был очень горяч. Вспыхивал и стучал кулаком по столу:

«Отец Михаил! Я же вам говорил, а вы ничего не поняли!»

«Успокойся, Костик, успокойся. — отвечал собеседник. — Выпей коньячку».

Он называл Паустовского «Костиком».

У о. Михаила Паустовский познакомился с ректором Ленинградской духовной академии и долго состоял с ним в переписке. Была у них ещё одна общая знакомая — Мария Павловна Чехова. Отец Михаил был её духовником. У Анны Николаевны Гаранкиной сохраняется записка Марии Павловны к настоятелю собора с приглашением посетить её в музее…

В заключение «женской тематики» приведу запись Брагина о разговоре с Паустовским в кабинете Чехова. Гость обратил внимание на фотографию молодой дамы в «веере» на небольшом столике возле входа. Речь идет о «неизвестной даме»; на обороте фотографии есть надпись: «Антону Павловичу Чехову от его маленького друга». Писатель привез её из Ниццы. Паустовский назвал её «итальянкой» и утверждал, что Мария Павловна рассказывала ему об «утаенной любви» Чехова.

И, наконец, о музейном деле… Паустовский боготворил Белую дачу. Брагин имел возможность сравнить поведение разных людей в мемориальных комнатах. Известный писатель С.С.Смирнов, к примеру, без стеснения фотографировался в кабинете, в столовой… Приглашал специального фотографа.

Паустовский же категорически отказался фотографироваться. Для него это был не музей, а Дом Чехова, который с такой любовью сохранила Мария Павловна. Паустовский бывал и в других мемориалах.

С иронией наблюдал за стараниями жены С. Сергеева-Ценского по созданию «настоящего музея». В доме, который был уже превращен в мемориал, она перенесла библиотеку в другую комнату, переставила в кабинете мебель, поставила на стол роскошную чернильницу, заменив подлинную — подарок моряков-черноморцев. Лампу тоже заменила другой, которую увидела в симферопольском универмаге. Рассуждала при этом просто: и при жизни писателя вся забота о его быте лежала на её плечах… Ничего противозаконного в такой «посмертной» заботе она не видела.

— Да, родственники — это несчастье! — резюмировал Паустовский.

Наблюдая вблизи столь неординарных людей, Брагин сделал любопытные наблюдения о том, насколько чеховская тема вошла в суть их личности, в их, как сегодня говорят, менталитет. «Разговор о Чехове сближает людей. Сообщает какую-то доверительность друг к другу. Для Паустовского разговор о Чехове был разговором о самом сокровенном. У Каверина и Шкловского этой взволнованности не было, они говорили о нем, как исследователи. Паустовский в разговоре о Чехове всегда волновался…»

В его рассуждениях о Чехове были сокрыты крупицы информации, почерпнутые из собственного опыта — опыта писателя и много болевшего человека. К примеру, зашел разговор о туберкулезе у Чехова.

— Чехова плохо лечили, — говорит Паустовский, — И как врач он был консервативен. Посмотрите на его рецепты, которые встречаются в «Записных книжках».

Брагин спросил по поводу «мушек», которые упоминаются в письмах Чехова: что это такое? Зачем они?

— Мне тоже ставили «мушки», или, как тогда говорили — «шпанские мушки». Это нечто вроде пластыря. Прикладывается к телу. Через день-два под ним образуется вздутие, как бывает при нарыве, потом делается надрез и выходит жидкость. Через несколько дней нарыв заживает, даже рубца не остается. Так меня лечили от плеврита. Константин Георгиевич говорил, что у него был гнойный плеврит, и лечил его очень хорошо врач из Алушты.

Некоторые фрагменты бесед литераторов в чеховском доме были воспроизведены в книге «Воспоминания о Константине Паустовском». Она вышла в Москве в 1983 году. Я помогал Маргарите Гулиде в работе над очерком С. Брагина, который вошел в книгу. Составитель сборника Лев Левицкий преподнес мне дарственный экземпляр, в котором я обнаружил новые детали отношения Паустовского к Белой даче Чехова. Об этом писал В. Романенко, который в 1961 году ежедневно высиживал в музее, собирая материал для книги об А. П. Чехове.

Оказалось, ещё в начале 60-х годов К. Г. Паустовский был озабочен проблемами, которые во весь рост встали и передо мной, молодым директором. Это проблема сохранности Чеховского мемориала, расположенного на оползне. Уже тогда Паустовскому было ясно, что открытие литературной экспозиции ситуации не спасет. Надо кардинально укреплять саму конструкцию Белой дачи…

Озабоченность судьбой Чеховского дома вообще была свойственна лучшим нашим писателям. Из записей Брагина я узнал, что С. Я. Маршак очень переживал, узнав о планах передать музей из-под опеки Ленинской библиотеки в другое ведомство. Было это в 1963 году. Он позвонил министру культуры Екатерине Фурцевой с просьбой не допустить кощунства. Фурцева сказала:

— Самуил Яковлевич, прошу вас успокоиться. Ни о каком изъятии музея из ведения Библиотеки не может быть речи. Вопрос этот рассматривался, и предложение снято с обсуждения…

Но вернемся к Паустовскому. Константин Георгиевич обратил внимание, что коллектив музея, формально являясь подразделением знаменитой Ленинской библиотеки, никакой исследовательской и творческой работы не ведет.

— Есть такой город — Устюжна, — говорил Паустовский. — <…> с Ялтой не сравнить. А в этой маленькой Устюжне благодаря педагогическому институту проводятся <…> научные чтения, посвященные поэту Батюшкову… Он оттуда родом.

В этом направлении стали работать и мы, возрождая научные традиции, заложенные ещё первым директором, Марией Павловной Чеховой.

Как известно, она участвовала в создании Полного собрания сочинений А. П. Чехова, опубликовала свою переписку с братом, подготовила книгу воспоминаний «Из далекого прошлого», а в 1954 году, когда отмечалось 50-летие памяти писателя, провела первые Чеховские чтения в Ялте. После её смерти, в 60 — 70-е годы, в чехарде меняющихся директоров, в пылу утверждения личных амбиций, эти замечательные научные традиции оказались полузабытыми. И лишь в середине 80-х годов традиция обрела второе дыхание.