Михаил Кураев. Актуальный Чехов. Заметки о классике

Михаил КУРАЕВ
писатель, г. Санкт-Петербург

Честолюбие Александра Македонского, искавшего далеко не всякой славы, не позволило во время расправы над поверженными Фивами снести с лица земли дом Пиндара и расправиться с его потомками так же беспощадно, как с прочими фиванцами. А в нынешние времена, на Кубе, где многие десятилетия взращивалось недоверие и враждебность к Соединенным Штатам, бережно сохранялся дом Хемингуэя. В конце-концов, не так уж и важно, что сохранило этот дом, инстинкт людей, привыкших жить доходами от туристов, лукавство ли партийных идеологов, выказывающих преданность культуре, тщеславие вождя, созвучность ли характера вольнолюбивого писателя, привычно жившего на грани риска, с вольнолюбивым нравом кубинцев.

…На убогом финском домике, литфондовской даче в Комарово, неброского вида дощечка возвещает о том, что в этом самом домике жила, и довольно долго, Анна Андреевна Ахматова. Нынче в «её» комнате обитают, сменяя друг друга, новые жильцы, на «её» веранде детские горшки и велосипеды…

Щитовой финский домик, где жила Ахматова, неотличимо похож на соседние домики, и все-таки люди, бредущие от станции или идущие с Комаровского кладбища, подходят и подолгу на «тот самый» дом смотрят и удивляются: этим ли стенам по чину помнить бессмертную?

Влияние дощечки с именем Ахматовой на стене финского домика — влияние реальное и на людей, близь этой дощечки обитающих, и на жизнь, проистекающую даже в отдалении.

А вот о Белой даче в Ялте нельзя сказать, что она помнит Чехова. Она такое же неотъемлемое произведение, часть биографии, судьбы, как письма: дневники, рассказы и пьесы.

«Белая дача» в Ялте — счастливейшая реликвия истории мировой литературы, её притягательная сила необычайна. И сила эта измеряется не числом «человеко-посещений» музея, и даже не научной, творческой активностью самоотверженного отряда хранителей памяти, хранителей истории, хранителей культуры, честь им и хвала.

Этот дом притягивает к себе и помогает думать, как то волшебное место в Ореанде, откуда видны море, горы, облака, и где легко почувствовать и понять, «как в сущности, если вдуматься, всё прекрасно на этом свете, всё, кроме того, что мы сами мыслим и делаем, когда забываем о высших целях бытия, о своем человеческом достоинстве».

Этот дом все время что-то рассказывает тебе о Чехове, и даже не языком экскурсовода, он сам твой собеседник.

Когда я первый раз, давным-давно, мальчиком, вошел в этот дом, две вещи произвели ошеломляющее своей неожиданностью впечатление: огромное кожаное пальто и револьвер! О том, что Чехов был высокого роста и имел револьвер, я узнал сам! С этого началось, быть может, мое самостоятельное размышление о Чехове и общение с ним без посредников. Человек в пенснэ и с револьвером! Это было мое открытие. Значит, он готов был стрелять. А из револьвера стреляют не в куропаток и белок… И может быть, именно благодаря этому первому впечатлению, пришло время, и я заметил, что в пьесах тишайшего Чехова стоит пальба, бряцают оружием. Андрею Синявскому это наблюдение показалось существенным и неожиданным. Не сохранись в памяти это оружие, так и не понадобившееся, к счастью, владельцу во время путешествия через всю Россию на Сахалин, может быть, и не стал бы считать выстрелы, гремящие в «Иванове», «Чайке», «Дяде Ване» и «Трех сестрах»…

Музейный револьвер украли. Школьнику двадцать первого века придется делать иные открытия.

…Однажды, сидя в саду, удивился, как много дверей ведет со двора и с улицы в дом Чехова. Пересчитал, дверей оказалось семь. Не магическая цифра, а просто само множество дверей в сравнительно небольшом доме показалось какой-то подсказкой…

А кедр посреди двора! Из всех музейных экспонатов — он живой. Посаженный Чеховым крохотный пушистый зверек вымахал выше дома, стал хозяином двора и повелителем сада. Чрезвычайный и полномочный посланник Чехова в нашу жизнь, к нам.

И сам дом пора возвести в ранг чрезвычайного и полномочного посланника русской культуры, для чего есть все основания.

Вот так, в постоянном мысленном диалоге с Чеховым и возникли предлагаемые читателю «Заметки о классике».

И ещё.

Чехов предпочитал пользоваться русскими словами, не прибегая без нужды к словам иноземным.

В сочетании с именем писателя слово «актуальный» может показаться необязательным. Но «актуальный» в изначальном-то смысле значит — действенный. Вот и не знаю, как иначе и короче назвать важность, существенность именно для нашего времени и личности писателя и его творчества.

В чем же действенная сила Чехова, в чем она обнаруживается именно сегодня с особой значимостью и остротой? Вот мой ответ на этот вопрос: Чехов помогает устоять, не позволяет смириться с тем, с чем нельзя смириться никогда, ни при каких условиях.

А нас приучают, и почти уже приучили, к мысли о том, что история не подчиняется нравственности.

Идейка эта преподносится как окончательная истина, а для прочности сообщается о том, что история — это «царство суровой необходимости», а потому… Не будем спешить с выводами. Малейшая неточность в исходной посылке может завести в очередное болото предрассудков.

В какой форме обнаруживает история свои нужды, свои необходимости, как суровые, так и не очень? В человеческой истории, разумеется, все нужды и необходимости выражаются лишь в чувствах, мыслях и поступках людей. В конечном счете история — это сумма человеческих поступков.

Стало быть, не безликая история «не подчиняется» нравственности, а люди, и не люди вообще, а вполне реальные, конкретные, каждый со своей личной историей и мерой развития. А нас хотят понудить смотреть на человеческую историю чуть ли не так же, как на историю минералов и растений. Но именно таким в общем-то довольно бесхитростным способом подводится основание под амнистию аморализму политических деятелей.

Глядь, и уже с экрана телевизора накануне очередных «судьбоносных» выборов нам с циничной откровенностью сообщают: никто из политиков никогда своих обещаний не выполняет, выбирайте того, кем хотите быть обманутыми.

На одно из характерных проявлений эпидемии смирения современного человека перед «царством суровой необходимости» обратил внимание Д. С. Лихачев. Десять лет, минувшие со дня публикации его «Заметок и наблюдений», лишь подтвердили их основательность и точность:

«Люди, активные по своему отношению к миру, становятся все больше пассивными созерцателями, „болельщиками“… туристами. Не идейные приверженцы того или иного религиозного мировоззрения (даже!), а „болельщики“ за концепцию. В религиях все больше увеличивается число лиц, которые не выполняют религиозных требований, треб, обрядов, а являются только пассивными сторонниками той или иной религиозной концепции. И это явление переходит в другие сферы. Признают мировоззрение и вполне искренне ему не следуют.

Переход паломничества к туризму — один из признаков перехода человечества к „комфортабельной“ пассивности».

Вот и паломничество к классике, к литературному и духовному наследию превращают в туристскую акцию — поглазеть, поразвлечься, отметиться…

Можно только удивляться тому, как часто сегодня и в русской литературе и в литературе на русском языке, рожденной за рубежом бывшими нашими соотечественниками, демонстрируется туристское знакомство с Чеховым.

И уже не приходится удивляться, когда в очередном американском романе героиня, бывшая наша соотечественница, среди многостраничных чрезвычайно подробных признаний о способах, методах и приемах удовлетворения своих сексуальных и карьерных потребностей, вдруг сообщит: «Все же воспитывалась на том же Толстом и Чехове, и, может быть, от этого все те вопросы, которые мучили их, стали мучить и меня». Напрасно читатель будет ждать дальнейших признаний о мучениях героини в духе Толстого и Чехова, сказанное — завершенный, как вещь, туристский значок, свидетельствующий о посещении территории русской культуры.

Превращение имени Чехова в модный «лейбл» разного рода литературными пошляками — всего лишь один из знаков, примет прощания с классикой, отречения от обременительного наследства.

Но есть и отрадные свидетельства движения к Чехову, а не от него.

Далеко и многообещающе продвинулись немцы. Немцы гордятся по праву тем, что первые сборники произведений Чехова на иностранном языке появились в Германии. Первый памятник Чехову, ещё до памятника в Таганроге, появился тоже в Германии! Сегодня ведущие чеховеды России и Германии соединяют свои усилия в подготовке «Чеховской энциклопедии», потребность в которой уже давно назрела.

Сначала Европа приспосабливала Чехова «к себе». Достаточно обратить внимание на то, как в угоду привычкам публики при первых переводах менялись названия чеховских вещей: «Моя жизнь» — «Негодяй», «Скучная история» — «В тени смерти», «Смерть чиновника» — «Апчхи» и т. д. Cегодня же мы имеем свидетельства обратного свойства, свидетельства поразительные: Чехов признан… английским писателем!

«В нашем Лондонском университете, — пишет крупнейший исследователь жизни и творчества Чехова профессор П.-Д. Рейфилд, — на кафедре английской литературы преподают Чехова — несмотря на мои протесты, как неотъемлемую часть английской литературы. Это уникально».

Действительно, минуя Чехова, уже невозможно понять характер и состояние современной культуры. Англичане признались в этом, быть может, самым неожиданным способом.

Мир учится читать Чехова. А кто научит нас? Нужда научит. Какая ещё нужда? Нужда совместного выживания — в лоне семьи, в пространстве города, в масштабе страны…

Сегодня все, кто не мирится с ролью телевизионного болельщика, комфортабельно присутствующего в этом мире, хотят понимать, что с нами происходит и почему:

- почему страну уже какой год сотрясают экономические конвульсии?
- почему жизнь подавляющего большинства людей ухудшается и ухудшается?
- почему падает престиж страны в мире, а внутренним разору и раздору нет конца и края?..

Винить власть? Но власть — это люди, живые, конкретные, с именами и биографиями, моралью и пониманием своей ответственности.

Наша историческая практика вырабатывала раньше и продолжает вырабатывать определенную человеческую породу, замеченную Чеховым: «У этой категории нет определенного мировоззрения, есть лишь громадное, расплывшееся донельзя самолюбие и ненавистничество болезненное, скрываемое глубоко под спудом души…» Сказано сто лет назад.

«Вздорные причуды выскочек способны овладеть множеством людей и сделаться достоянием целого народа», — сказано даже задолго до рождения Чехова, и снова про нас.

Как видно, жизнь меняется непрерывно, а вот человеческий материал, мы сами, меняемся значительно медленнее, да и меняемся ли вообще? Может быть, набор человеческих типов: захребетников и трудяг, людей самоотверженных и лукавых приспособленцев, эгоистов и бессребреников, лжецов и правдолюбцев и т. д. — величина для каждой нации постоянная?

Едва ли Чехов предполагал, что именно названной им категории, отрекшейся от вскормившего их мировоззрения, но лишенной способности выработать свое мировоззрение, описывающее и осмысливающее возникшую уникальную реальность, именно этой категории на исходе XX века будут вручены судьбы полутораста миллионов людей.

Чем, кроме болезненного ненавистничества, до поры до времени скрываемого, можно объяснить «тайную вечерю» в Беловежской пуще, или объявление войны собственному парламенту, или нападение на свой же народ в злосчастной Чечне?.. Желание казаться не тем, кем ты являешься на самом деле, порождает лицемерие.

Вот диагноз доктора Чехова: «Обыкновенные лицемеры (смотрят) прикидываются голубями, а политические и литературные — орлами. Но не смущайтесь их орлиным видом. Это не орлы, а крысы и собаки».

Ну что ж, вот уже какой год можно наблюдать политическую и почему-то сопутствующую ей именно литературную деятельность «орлов», на наших глазах подтверждающих правоту Чехова.

Продолжая соблазнять избирателей своим орлиным видом, вся эта публика не устает звать вперед и вперед, не умея или не желая сколько-нибудь внятно объяснить маршрут и реальные цели.

И снова Чехов предупреждал: «Если вы зовете вперед, указывайте, куда. Революционер и монах пойдут в разные стороны».

Диву бы дался Чехов, увидев, как нынешние революционеры, они же контрреволюционеры, в обнимку с попами, едва опять не зачисленными на государственную службу, идут… в разные стороны!

Недавнее захоронение останков отрекшегося царя и его близких обернулось политическим фарсом, продемонстрировавшим движение объявленных неразлучными попутчиков — церкви и верховной власти — к одной цели, но в противоположные стороны.

Терпеливо и с пониманием вдруг стали относиться те же самые нетерпеливые ещё вчера либералы к «мерам по наведению Конституционного порядка» с несчетным числом трупов, к «стабилизации экономики» с развалом производства, к «укреплению рубля», порождающему инфляцию.

Откуда это неизбывное терпение? «От сытости начинается либеральная умеренность». Либерала прикормили, вот и весь фокус. И чеховский ответ на трудный вопрос и краток и точен.

Сытый либерал настроен велеречиво и благодушно, и снова, говоря чеховскими словами, «протестует одна только статистика»: развал производства, утечка капитала вместо получения инвестиций, утечка за границу жизнеспособных сил, торговля заложниками, воскрешающая времена рабства, неудержимый рост преступности и катастрофическое снижение рождаемости… Немая статистика!

Нас призывают приобщиться к «новым ценностям». К новым? Не эту ли новость сообщил сто лет назад чеховский «ученый сосед»: «Рубль сей парус девятнадцатого столетия…» На смену «коммунистическим химерам» предлагают — деньги, жратву, комфорт и секс. Кажется, ничего не забыл?

Только ценности эти не так уж и новы.

«Счастье и радость жизни не в деньгах и не в любви, а в правде. Если захочешь животного счастья, то жизнь все равно не даст тебе опьянеть и быть счастливым, а то и дело будет огорошивать тебя ударами».

Чехов давно уже отдал должное поэзии этих ценностей: «Самое поэтическое место — Николаевский бульвар — море, кафе, музыка, и сапоги можно почистить…» Боюсь, что воспитанные современным телеэкраном молодые граждане даже не улыбнутся, подумают, что это нормальная реклама, приглашающая на бульвар, где «море удовольствия»!

Чехова оскорбляли низость и алчность, цинизм и лицемерие самодовольных жизнеустроителей, но иллюзий относительно времен минувших у него тоже не было: «Я далек от того, чтобы восторгаться современностью… но прошлое было просто гадко».

Он не терял веры в человека («Веровать в бога не трудно… Вы в человека уверуйте»), веры в прогресс, в обновление жизни и связывал свои надежды с молодостью, впрочем, не считая молодость как таковую гарантией обновления: «Только ту молодость можно признать здоровою, которая не мирится со старыми порядками и глупо или умно борется с ними — так хочет природа, и на этом зиждется прогресс и т. д.»

В этих словах и мудрость и понимание жизни и непрямых путей истории, и признание права на борьбу со старыми порядками. У профессиональных политиков такого доверия к жизни нет, им власть подавай…

Кстати, так ли уж далек Чехов от политики? Беспартийность, о которой говорил ещё Бунин, вовсе не означает аполитичность.

Не позволить ни одному из «двунадесяти лжеучений» (чеховские слова) взять над собой власть, сохранить независимость — политическое содержание такой позиции вполне определенно, поскольку с ней должны считаться претендующие на власть.

Чем больше независимых, трезво мыслящих, не поддающихся на обман и не соблазняющихся несбыточными посулами, способных поставить вопрос и требовать на него ясный и конкретный ответ, тем труднее манипулировать обществом, тем скорее нация освободится от детской доверчивости и благодушия, не позволит политическим авантюристам использовать выбиваемое уловками доверие, тем скорее нация обретет духовное и, в конечном счете, политическое самостояние.

Обширнейшая общественная деятельность Чехова, его участие в работе земств, практические и результативные усилия в развитии отечественной медицины и просвещения, сахалинский подвиг — это и политическая позиция человека, готового на деле служить родине, но отказывающегося участвовать в делах и движениях, смысл которых не ясен, не ясны последствия для судеб людей.

Следование первой врачебной заповеди: не навреди — и в общественной жизни, и в политической деятельности — должно быть непреложным.

Какого количества ошибок, оборачивающихся неизмеримым числом людских трагедий, изломанных судеб, удалось бы избежать, если бы у нынешних правителей нашелся досуг не для сочинения (или надиктовывания черновиков) своих прибыльных книжек, а для чтения Чехова.

Осмысливая отношение Чехова к власти, можно составить кодекс независимой личности, кодекс гражданина, сознающего свое право на защиту человеческого достоинства.

«Ты знаешь, что ты прав, ну и стой на своем, как бы ни писали, как бы ни страдали… В (незаискивающем) протесте и вся соль жизни, друг» — эти слова сказаны брату и завещаны всем, кто способен их услышать.

Примечательны и поучительны свидетельства последовательной бескомпромиссности Чехова в вопросах отношения с властью, в том числе и высшей. С каким веселым пренебрежением, а то и глухим безразличием относится Чехов к такой малости, как монаршее внимание и монаршая милость.

14 июня 1887 года из Петербурга брат Александр пишет: «…по словам Грессера, твои произведения читаются его величеством и в некоторых местах подчеркиваются карандашиком как особенно хорошие и производящие впечатление. Ввиду таких обстоятельств я позволю себе почтительнейше просить тебя выключить меня из списка твоих родственников».

Через неделю брат Антон отвечает из Бабкино: «Ты просишь, чтобы я исключил бы тебя из числа родственников; охотно исполняю твою просьбу, тем более, что твое родство всегда компрометировало меня в глазах общества. Отныне ты будешь называться не Чехов, а Иван Михайлович Шевырев. Сейчас я узнал, что тебя читают шах персидский и хедив египетский, отмечая карандашом все, что им нравится».

Дурака валяют братья? Как сказать, будущее покажет. Прошло двенадцать лет с того дня, когда самодержец всероссийский, Божьей милостью Александр III, был заочно приравнен к хедиву египетскому. Наступил «28-й день декабря 1899 года».

«По засвидетельствованию Министерства Народного Просвещения об отличном усердии и особых трудах Ваших Всемилостивейше пожаловали Мы Вас указом в 6-й день декабря 1899 года Капитулу данным кавалером Императорского и Царского ордена нашего Святого Станислава 3-й степени».

В переводе с языка вычурного, каким разговаривают «ученые соседи» и пишутся царские указы, вышеприведенный текст, о существовании которого узнали лишь в 1930 году, означает возведение попечителя Талежского, сельского училища Серпуховского уезда Антона Чехова в потомственные дворяне.

Если след от карандашика, коим подчеркивал Александр III «особенно хорошие и производящие впечатление» места, хотя бы в переписке братьев сохранился, то от дарующей дворянское звание грамоты следа ни в переписке, ни в свидетельствах современников не осталось.

Отказ от звания Почетного академика был своего рода политической демонстрацией и — по сложившимся обстоятельствам — актом публичным. Фактический же отказ принять звание потомственного дворянина, пренебрежение монаршей милостью, как бы личное дело двоих, Императора Всероссийского и попечителя Талежского сельского училища Серпуховского уезда, и никого больше. Важное дело решилось, как говаривал Пушкин, «без всякого шума, ни словесного, ни письменного».

В апреле 1901 года Ольга Леонардовна Книппер, уже в ранге невесты, радостно пишет жениху в Ялту о том внимании, коим была удостоена её мать, певшая на рауте в Строгановском училище, от великой княгини и великого князя, поименованного в письме даже по-свойски, Сержем. Интерес к свадьбе, к здоровью жениха, как справедливо полагают исследователи, надо думать, предварял возможное приглашение Чехова для чтения своих произведений в царской семье.

Нет, и за четырнадцать лет после царского «карандашика» не поднялась царская фамилия в глазах уездного лекаря А. Чехова выше хадива египетского, что и следует из ответа О. Л. Книппер: «Что касается великой княгини, то передай ей, что быть у нее я не могу и никогда она меня не увидит» (2 мая 1901 года).

Внешних знаков признания своего места в обществе Антон Павлович Чехов вовсе не чурался, даже напротив. Не без гордости он пишет Суворину, сбежавшему от эпидемии холеры в Биарриц: «…Служил я в земстве, заседал в Санитарном совете, ездил по фабрикам — и это мне нравилось. Меня уже считают своим…»

«Считают своим» — сказано с гордостью, как о заслуге. Кто считает, кто это принял в свои ряды знаменитого писателя, пришедшего на борьбу с холерой? «…Земцы здесь интеллигентные, товарищи дельные и знающие люди…»

В 1884 году, по окончании университетского курса, Чехов принят в Чикинскую больницу в двух верстах от Воскресенска, где впервые надел на себя красную рубаху, этот отличительный профессиональный наряд земского врача. Однажды, забыв её в Звенигородской больнице, он просит своего товарища П. Г. Розанова обязательно привезти ему её.

Красная рубаха земского врача — это отличие, а много ли стоят игры в «потомственное дворянство» и ордена для Чехова, знающего не понаслышке, что под монаршим скипетром в России «из 1000 доживает до 5-летнего возраста едва 400, а в деревнях и городах на фабриках и в здешних улицах не найдете ни одной здоровой женщины».

Можно ли считать «незаискивающий протест», последовательный и бескомпромиссный, позицией аполитичной? Едва ли. Во времена политической распутицы, предваряющей маразм «распутинщины», это позиция совестливая и дальновидная.

Чехову-драматургу не везло с режиссерами: рассказ в письме брату о премьере «Иванова» в театре Корша напоминает веселый фельетон, премьера «Чайки» в Александринском театре вызвала у автора болезненную, драматическую реакцию, немало огорчали даже спектакли по его пьесам талантливых мастеров Художественного театра. Вот и последняя премьера, «Вишневый сад»: «Одно могу сказать: сгубил мне пьесу Станиславский» — это из письма жене 29 марта 1904 года.

Не только Чехову, но и народу нашему тоже не везет на «режиссуру». Кто такие политики? Те же режиссеры, выбирают пьесу — «Революция», «Перестройка», «Реформы», — распределяют роли, назначают исполнителей, меняют несправившихся, заказывают декорации, готовят прессу, приступают к постановке…

Это сравнение пришло на ум, когда перечитывал беседу А. П. Кузичевой, замечательного знатока и исследователя жизни и творчества Чехова, с Георгием Александровичем Товстоноговым. Тонкий собеседник, Алевтина Павловна в ходе разговора о театре Чехова спровоцировала мастера дать ключевое определение режиссуре.

Товстоногов: «Говоря по существу, режиссерский замысел потенциально заложен в зрительном зале, если он настоящий. Только зритель сам этого не знает. Наша профессия в том и заключается, что если мы живем со зрителями одними интересами, мучаемся одними заботами, то мы, стало быть, отвечаем на это художественным исследованием…»

Режиссер начинается с замысла, и в природе зарождения замысла — вся соль! Формула точна и емка: классическое искусство живет энергией замысла, «потенциально заложенного в зрительном зале». Не здесь ли лежит ответ на вопрос, почему все премьеры нашей политической режиссуры проваливаются одна за одной.

Классическое искусство отвечает на те запросы зрителя, читателя, слушателя, о которых сами зрители и читатели ещё не знают. Самодовольному мещанину, пошлому обывателю, твердо знающему, что ему нужно, а без чего он может и обойтись, классическое искусство чуждо.

Чего же зритель или читатель «ещё сам не знает»? Он не знает себя. Нация многолика. Илья Муромец. Иванушка-дурачок. Судья Шемяка. Ярославна. Митрофанушка и Простакова. Чацкий и Онегин. Обломов и Штольц. Смердяков и Алеша Карамазов. Плюшкин и Хлестаков. Дымов. Гуров. Вершинин. Гаев…

Древняя заповедь: «познай самого себя» — это заповедь свободы прежде всего. Ибо нет большей несвободы и для человека и для нации, нежели превратное о себе представление.

Покушение на классику, её дискредитация в любой форме — это покушение на зеркало, в котором мы видим себя, видим свои неслучайные черты. Классика — это, быть может, наше единственно честное, не льстящее и не уродующее зеркало.

Именно русское классическое искусство, а ещё раньше и фольклор формировали и поддерживали в национальном сознании непреложность таких категорий, как стыд, порядочность, сострадание, способность к покаянию и прощению, милосердие, ответственность, стремление к жизни по совести…

Как некстати все эти обнаруженные в национальном характере качества ныне, в пору власти силы и денег! Атака на классику — это не литературная проблема, это не спор о смене языка искусства, стилей и т. п., это спор о будущем России. И в наши дни он приобретает многообразные формы.

В талантливом фельетоне «Ворона» Юрий Кувалдин демонстрирует расправу над чеховской «Чайкой». Местоблюстительница Нины Заречной в «Вороне» сначала упражняется в плетении «тончайших комбинаций ушедших от жизненных понятий слов», в желании «переплюнуть» Треплева с его пьесой о «Мировой Душе». Не стяжав успеха, амбициозная особа переходит в атаку: «До чего же примитивна классика! Я жизни своей не пожалею, чтобы бороться с этим примитивизмом. Их время кончилось».

Позиция покушающихся основательна: «Непосредственная жизнь, составляющая, собственно, суть классической литературы, все эти историйки чичиковых, обломовых, гуровых — примитивны, чтиво для плебса».

В том-то и дело, что «непосредственная жизнь, составляющая, собственно, суть классической литературы», оказывается недосягаема для умельцев плетения «тончайших комбинаций ушедших от жизненных понятий слов». А раз не переплюнуть, то — оплевать. Логично.

И не случайно «ворона» дает бой «Чайке». Этим самым подтверждается актуальность именно Чехова: «свалить» Чехова — остальные повалятся по «принципу домино»?

Кто-то сегодня в покушении на духовное национальное достояние видит осмысленный, целенаправленный, умело и, разумеется, тайно организованный заговор. Должен признаться, что эта сторона вопроса мне неизвестна. Зато история, и совсем недавняя в том числе, предъявляет нам поразительные примеры саморазрушения куда более «эффективного», чем любые заговоры.

Природа духовного и социального кризиса, переживаемого нацией, может быть куда сложней, чем представляется даже воспаленному поисками заговорщиков воображению.

Римляне времен империи, утверждавшие свою власть не на день и не на год на огромных пространствах, первоочередной задачей считали строительство дорог, дорог прочных, долговечных, выложенных камнем или выдолбленных в камне. Участки таких дорог можно и сегодня видеть в Крыму на Яйле.

Власть — это создание необходимых для нужд власти коммуникаций и владение ими. Коммуникации в человеческом сообществе многообразны, религия, например, взявшая корневым словом латинское понятие «обвязываю», «обвиваю», «запрягаю».

Не только собственно язык, но и литература, дающая универсальный и, главное, всем доступный язык понятий, выполняет исключительно важную коммуникативную роль.

Кстати, можно заметить, что удар по литературным журналам, сознающим свою ответственность перед обществом, — серьезный удар по духовным коммуникациям, связывающим активную, мыслящую часть населения.

Классическая литература дает необозримое богатство понятий, питающих самосознание нации и позволяющих нам, читателям, ориентироваться и в людях, и в жизни, нас окружающей. Все эти репетиловы и загорецкие, савельичи и осипы, бобчинские и добчинские, капитаны максим максимычи и тушины, кудряши и епиходовы уже не персонажи, это знак жизни, способ жизни, образ жизни, подводящий нас к емким и содержательным понятиям.

Сегодня покушение на классику можно считать делом вполне реальным, и по законам следствия остается только спросить: кому это нужно? Это нужно тем, кто не хочет быть узнанным.

Поездит какая-нибудь политическая Коробочка по Европам и Америкам, справится там, почем мертвые души, и как специалист по этнографии начинает нам проповедовать: преступность во всем цивилизованном мире… смертность во всем цивилизованном мире… рождаемость во всем цивилизованном мире… — не расскажет только, почему у нее на родине мужики с голоду пухнут и в шахты бросаются.

Разве политический Хлестаков «с легкостью необыкновенной» в убеждениях и в ногах хочет быть узнанным? Нам ещё Гоголь объяснил, что нечисть, мешающаяся среди нормальных людей, больше всего боится быть узнанной. Вот и не хочет быть узнанным поющий с чужого голоса всевластный Органчик. Не хочет быть названным своим именем и рыгающий казарменными афоризмами Скалозуб. А юродствующий в заботе о ближнем сердобольный Иудушка?..

Общность языка и территории ещё не превращает население в народ.

Именно литература, и в первую очередь классика, дает материю, из которой ткется духовное, а в перспективе и социальное единство нации. Что ещё может помочь преодолению барьеров, разделяющих людей, пользующихся вроде бы и одними словами, но говорящих на разных языках.

С какой болью, с какой верностью подлинной жизни рассказано о невозможности понять друг друга в той же чеховской «Новой даче». Огорченный недоброжелательством, необъяснимой враждебностью мужиков, инженер взывает к их совести и разуму: «Вы же за добро платите нам злом. Вы несправедливы, братцы… Мы относимся к вам по-человечески, платите и вы нам тою же монетою». Сказал и ушел.

«Платить надо. Платите, говорит, братцы, монетой… — рассудил совестливый Родион. — Платить, говорит, надо… Монетой, говорит… Монетой не монетой, а уж по гривеннику со двора надо бы. Уж очень обижаем барина. Жалко мне…» Можно ли наглядней и достоверней представить пропасть, разделяющую крестьянство и интеллигенцию? Один этот эпизод стоит иной книги о «хождении в народ».

Покушение на классику — это покушение на взаимопонимание людей одной культуры, одного языка, одного отечества. И пока ещё при слове «хамелеон» мы сначала вспоминаем историю, рассказанную нам Чеховым, её героев, а потом уже зверюшку, какой в наших краях и не водится…

Можно сказать, что все это школьные прописи, но с атаки на прописи и начинается размывание культуры, позволяющей отличать человеческое сообщество от мира животных.

Есть какое-то мрачное предупреждение в том, что герои «Медного всадника», «Пиковой дамы», гоголевского «Портрета», чеховской «Палаты № 6» сначала сходят с ума, потом погибают. Лишить разума, умертвить дух — это главное, тело само перестанет сопротивляться.

Позволю себе немного отвлечься от нашего главного героя, чтобы у читателя не сложилось мнение, будто только Чехову посчастливилось стать нашим мудрым собеседником в наши непростые времена.

Можно смело сказать, что вторая часть гетевского «Фауста» не самое востребованное современным читателем произведение зарубежной литературы. Однако и здесь, в одном из самых фантастических творений немецкого гения, мы найдем неожиданные параллели с нашей собственной жизнью, получим возможность и понять, и определить свое отношение к происходящему вокруг нас.

Замысел Фауста осушить топи, болота, отвоевать у моря благодатные, сытно кормящие земли и поселить «народ свободный на земле свободной», разумеется, прекрасен и человеколюбив.

Но Фауст стар и почти слеп, он осуществляет «общее» руководство и принимает на веру сообщения об исполнении задуманного.

А кто исполнитель? Мефистофель. А производители работ — вовсе лемуры и какая-то ещё тварь помельче.

Поразительно устойчивая историческая модель! Задумывается «Город Солнца», а под руководством Мефистофеля и при посредстве лемуров получается «Котлован». Классика — это всегда про нас.

А не преувеличиваем ли мы воспитательное значение искусства?

«Литература — учебник жизни», — любили нам напоминать сотрудники отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС.

Едва ли можно Василия Аксенова, вольнолюбивого русского писателя, заподозрить в приверженности установкам партийных пропагандистов. Один из героев обширного романа В.Аксенова «Новый сладостный стиль» всего лишь два года прожил в «нормальном обществе», то есть в современных Соединенных Штатах, «насмотрелся картин с железными характерами», и вот он уже полон сил и отваги в разговоре с агентом КГБ. Разговор идет на американской территории. Вербуя себе помощника, агент КГБ орет на бывшего соотечественника Тихомира, матерно его поносит («Молчать, сука!» — едва ли не самое мягкое из обращений чекиста к будущему сотруднику). «„Знаете, отвык я от этих интонаций, — криво промолвил Тихомир. — Все-таки два года в нормальном обществе“. Он удивился, откуда в нем берется такая твердость. Наверное, от фильмов. Немало тут уж посмотрел картин с железными характерами».

Два года на воспитании у Шварценеггера, и какой результат! Какая уверенность в себе, какая твердость, какое достоинство…

Как искренний художник Аксенов не мог покривить душой и ограничиться восторгом перед гигантской воспитательной ролью ковбойско-суперменского кино. Судя по тому, что, не долго думая, Тихомир идет на сделку с КГБ, логично предположить, что понятий чести и совести в «нормальном обществе» за два года он не набрался, срок маловат. И вот — бесстрашный и твердый, с легким матерком (правда про себя) принимает от гэбэшника… полмиллиона долларов!

Какое всё это имеет отношение к Чехову? Да просто сам автор не дает забыть о Чехове и, видимо, не случайно напоминает о нем в начале и в конце сочинения. В начале романа герой, живя ещё в Москве, мечтает поставить спектакль по Чехову и Беккету «Небо в алмазах». Идеологи-душегубы не дали осуществить замысел. Что помешало В. Аксенову рассказать о загубленном мичуринском эксперименте своего героя, неизвестно.

В конце романа сам автор примеряет на себя приемчики А. П. Чехова в поисках кругленького завершения обширного повествования.

«Ну что ещё, что вам предложить, наши верные читатели… для завершения романа? Где тут у нас пресловутое чеховское ружье, которое, вися на стене, непременно должно выстрелить? Да неужели уж этот столь непреложный сюжетный уж пролезет в любую щель? Может быть, уж обойдемся того же автора каким-нибудь осколком бутылки, что, лежа лунной ночью в луже, завершает пейзаж?»

Почему «чеховское ружье» должно стрелять, «вися на стене»? И совсем «круто» висящее ружье в качестве «непреложного сюжетного ужа»! А вдруг это всё специально написано для того, чтобы наглядно показать, как далеко ушла — и в какую хорошую сторону — русская литература, отъехав в Америку.

Почему знаменитое бутылочное горлышко, сверкнувшее в чеховском рассказе «Волк», потом в письме к брату, да вдобавок и в «Чайке», при взгляде на него из Америки, оказалось не на мельничной плотине, а в луже? Пустяки! Чехов и не такое видывал, хотя бы на премьере «Иванова»: «Ролей не знают, путают, говорят вздор. Каждое слово режет меня ножом по спине». Ничего, мертвым не больно.

Однако стоит запанибратничать, понебрежничать с чеховским текстом, и ты уже не на плотине, воздвигнутой писателем на пути пошлости и «отвязанности» от традиций. «…Лежа лунной ночью в луже» — лучше, пожалуй, и не скажешь.

Широким спросом пользуется в современной литературе «чеховское ружье», которым сам Чехов, кстати говоря, не пользовался в своих пьесах. Можно было бы порассуждать о трех женах — Ирине, Марии и Ольге — профессора русской филологии из повести «Пудель Артомонов», но перебиранием вошедших в моду чеховских «лейблов» заниматься не интересно.

Актуальность сочинений Чехова, казалось бы, проще всего засвидетельствовать широчайшим распространением его драматургии на современной мировой и отечественной сцене, неустанным вниманием исследователей, переизданием сочинений, переводами, литературным цитированием и парафразами…

Однако актуальность, если можно так сказать, чеховского метода, подхода к жизни, доверия к жизни, не только задающей вопросы, но и содержащей ответы на них, актуальность художественного опыта Чехова обнаруживается и как бы «от противного»; то есть тогда, когда мы забываем об оставленном нам наследстве…

Сюжет маленькой повести сибиряка Романа Солнцева «Иностранцы» отчасти сказочен, отчасти детективен.

Современная сибирская деревня. В деревне поселяется семья англичан; отец, мать и подросток сын хотят обосноваться и жить в благодатном месте. Новых поселенцев поддерживают представители власти, надеясь, что пример того, как в дремучей сибирской деревне можно устроить жизнь цивилизованно, прибыльно, по-человечески, станет заразительным, послужит оздоровлению пьющего, перебивающегося из кулька в рогожку, во всем разуверившегося народа.

Долго ли — коротко ли, селяне узнают, что новоселы вовсе не иностранцы, а одержимая благой идеей интеллигентная семья. Как и полагается в сказке, семья уже две деревни сменила, откуда их огнем зависти и недоброжелательства выжгли, и вот — третья попытка наладить образцовый фермерский двор. Но и здесь то, что мужики готовы были простить настоящим иностранцам (тем, как говорится, Бог велел жить наособицу, культурно), своим простить не могут. И здесь загорелись злобой и завистью мужики, вот и третья по счету усадьба упорных Николаевых пошла полыхать огнем.

В уцелевшей после пожара баньке герои подводят итог своим усилиям. Читателю предъявляются раздумья героев и автора в связи со случившимся.

«Мальчик Коля, лежа лицом к потолку, не спал — он смотрел на прозрачные капли смолы, выступившие по доскам, и думал о том, что когда он поступит в Кембридж и заработает переводами и как репетитор денег, то сразу же вытащит родителей из Сибири — в спокойной королевской стране их больше никто не обидит. И они сюда никогда не вернутся. Потому что эту страну навсегда заразили смертельной болезнью коммунисты».

Надо думать, мальчик не сам додумался до столь четкого диагноза, поскольку едва ли помнит власть коммунистов, прожив большую часть своей жизни в свободной, демократической России.

Однако и местный администратор, взрослый человек, мыслит так же, как и подросток. Он тоже твердо знает, откуда взялись в современной сибирской деревне бездельники, пьяницы, воры. Вот его обращение к одному из поджигателей: «…Нет, сука, это вы — иностранцы… р-рать, которую Маркс поднял в России. На немецкие же деньги! Что-то у себя они там не сделали революции! Люмпены, ворюги, это вы — иноземцы на погибель России…»

Мысли мальчика и местного администратора поддержаны и автором, только уже не в политическом, а как бы в метафизическом измерении: «Над сказочной, в бело-серебряных узорах, тайгой плыла яркая круглая луна. И в ней как в зеркале отражалось лицо сатаны, страшного шута, облюбовавшего себе Россию». Без авторского указания читатель мог бы подумать, что «сатана» смотрит и на Латвию, и на Молдавию, и на Монголию, и даже на Землю в целом.

Не надо быть доктором и тем более Чеховым, чтобы понимать: точный диагноз — залог исцеления!

Впрочем, для решивших бежать, уезжать и никогда сюда не возвращаться диагноз не так и важен. Для нас же, не подыскивающих для себя и своих близких «спокойной королевской страны», очень важно убедиться в основательности диагноза, поставленного мальчиком Колей и подкрепленного авторитетом местной администрации и автора.

Сомнение в том, что «эту страну навсегда заразили смертельной болезнью коммунисты», происходит вовсе не из слепого доверия бывшим секретарям обкомов, бывшим преподавателям советского права, бывшим членам редколлегии журнала «Коммунист» и бывшим секретарям ЦК и членам Политбюро, со знанием дела уверяющим нас в том же, что и мальчик Коля.

Мальчик-то Коля по молодости не знает, что всякая новая власть (а на своем веку мы в этом убедились) валит на предыдущую всё, что можно и нельзя, и вовсе не для того, чтобы, обличив, исправить, улучшить, преобразить, а лишь для того, чтобы отвести глаза от собственной неприглядной деятельности. Партийность, а равно и антипартийность, политизированность необычайно сужают кругозор, превращают художника в «верного помощника» той или иной партии. Чехов как раз и не любил толстые литературные журналы за партийность, кружковщину, лишающую свободы и размаха.

Виноват, но после прочтения маленькой повести искренне уважаемого мной Романа Солнцева вспомнились не вчерашние властители, а рассказ Н. Лескова «Язвительный» и «Новая дача» А. Чехова. Дали бы родители прочитать Коле эти два небольших и широко известных произведения, может быть, размышления подростка не свелись бы к повторению услышанного по телевизору и прочитанного в предвыборной листовке.

У Лескова в «Язвительном», как известно, управляющий, настоящий англичанин Ден, не только пожелал, но и добился того, что жизнь крестьян в имении князя, обитающего где-то в «спокойном королевстве», решительно изменилась к лучшему. Мужики, бывшие «галманы», голь, у которой только «баловство и воровство» на уме, почувствовали достаток, увидели реальные результаты толково организованного труда. Ден и розги отменил, и работать стало легче «против прежнего», и сам он, по общему признанию, был человек «добрейшей души и честнейших правил»…

И что же? А то же, что и в маленькой повести Р. Солнцева. Сожгли мужики и дом управляющего, и построенные для их же пользы-выгоды завод и мельницу, да вдобавок и самого управляющего «подняли на кулаки».

Рассказ опубликован в 1863 году, самый большой коммунист пореформенной России, Н. Г. Чернышевский, уже заключен в Петропавловскую крепость и едва ли успел заразить лесковских мужиков «смертельной болезнью…».

«Язвительный», при всей живости и яркости, оставляет впечатление знакомства с подлинным свидетельством, документом, ни призвука нет сочинительства или сказки. Потрясает финал. Мужики-погромщики, полностью признав свою вину, не соглашаются принять обратно готового их простить, не доводить дела до суда, управляющего: «трое сослано в каторжную работу, человек двенадцать в арестантские роты, остальные же высечены при земском суде…»

Рассказ Чехова «Новая дача» написан в 1898 году, а сюжет перекликается с маленькой повестью Р. Солнцева. Инженер Кучеров строил мост. Приехала к нему жена. Жене понравились и берег, и река, и дивная долина с раскинувшимися в ней деревушками. Купили землю, двадцать десятин, построили дачу. Уже готовы были и дорогу провести для удобства местных жителей, и школу устроить… И что же? Не дали мужики спокойно и вольготно жить рядом с собой славным, интеллигентным, добрым людям.

Для того чтобы сказать о страшной, непроглядной пропасти, разделяющей русских людей, богатых и бедных, образованных и темных, добрых и злых, завистливых и бескорыстных, для того чтобы сказать, как труден путь к пониманию друг друга теми, кто говорит одинаковыми словами, но на разных языках, Чехову не понадобились ни покушения, ни поджоги.

Мелкое воровство, потравы, порушенные заборы, украденные уздечки и клещи, а главное, неизбывная глухая враждебность делают жизнь невыносимой, невозможной. Не ужились. Семья порядочных, доброжелательных интеллигентных людей выдавлена подозрением, мелочной мстительностью, душевной тупостью.

То, что мальчику Коле ясно как дважды два, для Чехова предмет серьезных и горьких размышлений. «…Почему они не ужились и разошлись, как враги? Что это за туман, который застилал от глаз самое важное, и видны были только потравы, уздечки, клещи и все те мелочи, которые теперь при воспоминании кажутся таким вздором?»

Сложилось убеждение, подкрепленное чеховской цитатой, в том, что сам Чехов считал для художника важным лишь правильную постановку вопроса. Но устойчивый предрассудок, предписывающий не искать у Чехова «ответы на вопрос», мешает эти ответы видеть, даже когда они предъявлены достаточно откровенно.

Разумеется, в рассказе «Новая дача» нет ответа на громадный исторический вопрос о социальном расслоении российского общества, однако Чехов воздерживается от поисков «виноватых» и уже одним этим ограждает мысль читателя от движения по бесплодному пути.

Более того, преодоление непонимания между людьми возможно лишь при обоюдном, при встречном движении, лишь при способности встать на точку зрения противоположной стороны.

Инженер обращается к мужикам с мягким и убедительным увещеванием, все, что он говорит, резонно и справедливо, но он не видит этой сцены, своей встречи и разговора с мужиками со стороны, а вот автор видит и нам показывает.

Мужики возвращаются из леса, где делили покос. Надо ли объяснять, что такое дележка в деревне земли, покосов? Надежды, обиды, хитрости, старые счеты, сговор, нервы и нервы, иногда и кулаки. Идут домой, навстречу инженер: «Он был в красной кумачовой рубахе и в высоких сапогах; за ним следом, высунув длинный язык, шла легавая собака.

— Здравствуйте, братцы! — сказал он.

Мужики остановились и поснимали шапки».

Вот тебе и — братцы. Для них — каждый клок земли жизнь. А этот приехал, двадцать десятин для отдыха, забавы, приятственного времяпрепровождения… Речь не идет об оправдании ни зависти, ни злобы, но может человек увидеть себя со стороны и глазами обреченных на беспросветную жизнь, тяжкий труд и полуголодное существование?

А вот Родион, «который понимал то, что ему говорили, не так, как нужно», сердцем понял то, что не умел понять головой: «...Ты ничего… — бормотал он. — Потерпи годика два. И школу можно, и дороги можно, а только не сразу… Хочешь, скажем, к примеру, посеять на этом бугре хлеб, так сначала выкорчуй, выбери камни все, да потом вспаши, ходи да ходи… И с народом, значит, так… ходи да ходи, пока не осилишь».

Можно быть только благодарным Роману Солнцеву, человеку, искренне сострадающему людям, за то, что заставил вспомнить Лескова, дал лишний повод снять с полки том Чехова, вспомнить его заветы.

Отмечая достоинства критических работ П. Н. Островского, брата великого драматурга, Чехов писал А. Н. Плещееву: «Важно не то, что у него есть определенные взгляды, убеждения, мировоззрение, — все это в данную минуту есть у каждого человека, — но важно, что он обладает методом; для аналитика, будь он ученый или критик, метод составляет половину таланта».

А для художника, для писателя? Если ты берешься не только изображать, но и судить, анализировать, то и здесь метод будет иметь первейшее значение.

И если сам Чехов так далеко и проницательно видел жизнь, не только его окружавшую, но и окружающую нас, если суждения его о нашей жизни глубже и точней наших суждений, значит, его подход, его метод был верным!

Впрочем, можно ли назвать методом художественное понимание жизни? Что это такое? Это прежде всего отсутствие предвзятости, готового ответа, предубеждения, партийности, всего, что превращает произведение в лучшем случае в иллюстрацию, в худшем — в прокламацию.

Художественное понимание жизни включает в себя прежде всего доверие к самой жизни, не выдуманной, а непосредственной, способной не только порождать вопросы, но и нести в себе ответ.

Чеховский метод, быть может, и не универсален, но он блистательно выявил свои возможности в художественном исследовании главной темы едва ли не всех произведений Чехова. Чехов, быть может, вообще писатель одной темы, и тема эта — взаимопонимание, вернее, взаимоНЕпонимание, царящее между людьми.

«На всей земле был один язык и одно наречие…

…И сказали они: построим себе город и башню высотою до небес и сделаем себе имя, чтобы мы не рассеялись по лицу всей земли. И сошел Яхве посмотреть город и башню, что строили сыны человеческие. И сказал Яхве: вот один народ, и один у всех язык… и не отстанут они от того, что надумали делать. Сойдем же, и смешаем там язык их, так чтобы один не понимай речи другого…»

Люди перестали понимать друг друга. Великий замысел рухнул. Замечательная притча, горькая и поучительная, о проклятье непонимания.

А может быть, классика, может быть, великая литература и есть богоборческий вызов, противостояние ниспосланной казни непонимания друг друга?

Семьдесят лет мы строили грандиозную, но неудобную для жизни башню. Мы перестали понимать друг друга, и она рухнула.

За год Чехов построил Белую дачу из рыхлого крымского камня, и она стоит уже сто лет, и будет стоять, пока для нас, так же как для Чехова, будут святы — «человеческое тело, здоровье, ум, талант, вдохновенье, любовь и абсолютнейшая свобода, свобода от лжи и силы, в чем бы последние не выражались».

Источник: Чеховские чтения в Ялте: вып. 11. Белая дача: первое столетие. Сб. науч. тр. / Дом-музей А. П. Чехова в Ялте. - Симферополь: ДОЛЯ, 2007. - 384 с. Составитель и научный редактор - кандидат филологических наук А. Г. Головачева.