Епископ Таврический Михаил (Грибановский) в творчестве и биографии Антона Чехова

Алла ГОЛОВАЧЕВА
к. фил. н.,директор Дома-музея А. П. Чехова в Ялте
специально для «Я»

Мария Павловна Чехова, будучи с 1921 по 1957 год директором ялтинского Дома-музея А.П.Чехова, в течение всего этого времени вела большую служебную переписку. С широким кругом лиц она переписывалась самостоятельно, но по ряду вопросов поручала подготовить ответ или же диктовала его своему помощнику, если таковой был в музейном штате.

Впоследствии вся музейная переписка была разобрана по датам, переплетена в отдельные тома и составила ялтинскую рукописную Чеховиану. К сожалению, к настоящему времени в полном объеме она не сохранилась. Из имеющихся материалов наибольший интерес теперь представляют десять томов, охватывающие прижизненный период М. П. Чеховой, начиная с 1940 года по 1954-й включительно.

Содержание этих томов имеет значение не только для истории музея, но и для уточнения различных сторон биографии и творчества писателя. Было бы идеально когда-нибудь опубликовать все эти десять томов без купюр, так как именно сложившийся массив запросов и ответов воссоздает живую и достоверную картину чеховского времени и позднейшую ситуацию вокруг памяти писателя на протяжении ХХ столетия. Однако, в силу имеющихся возможностей, Дом-музей А. П. Чехова в Ялте прибегает пока только к единичным публикациям из этого архивного источника.

Ниже впервые публикуются два письма из ялтинской Чеховианы за 1946 год. Интересные как собственно музейные документы, они содержат также информацию о некоторых лицах из окружения Чехова, которая, в свою очередь, выводит на новый исследовательский комментарий, касающийся чеховского творчества.

В сентябре 1946 года М. П. Чехова получила письмо от незнакомого ей жителя станции Ворзель Киевской области:

«Уважаемая Мария Павловна! Простите, что я в числе многих отниму у вас несколько минут времени. Нечего и говорить, что принадлежу к почитателям Антона Павловича. Сам я — научный работник, близок к литературе и искусству. Есть ряд причин, которые особенно заставляют меня жалеть о том, что я не видел Антона Павловича, Л. Толстого. А мог бы. Не решался. Как сейчас помню день смерти Вашего брата… Тогда я был ещё студентом…

Большие у меня просьбы к Вам. Быть может, у Вас будут минуты для ответа мне. Творчеством Антона Павловича я давно интересовался. Не раз беседовал по этому поводу с рядом лиц, так или иначе близких к покойному. С 1907 по 1921 служил я в Симферополе преподавателем гимназии (одно время вместе с К. А. Треневым).

Перейду к конкретному. Одним из лиц, черты которых отразились в рассказе „Архиерей“, был таврический епископ Михаил Грибановский. Я хорошо знал лицо, на руках которого умер этот замечательный человек. Это лицо послало Антону Павловичу как фотографию, так и одну из книг М. Грибановского, знаю С. Щукина. Когда Горький увидел фотографию Грибановского, лицо епископа произвело на него сильное впечатление. „Ах, какой мужчина, какой мужчина!“ — сказал он. На фото Грибановский снят вместе со своей старушкой матерью. Одно время это фото стояло на письменном столе Антона Павловича. У меня есть фото Грибановского, но не это. Сохранился ли снимок его с матерью? Если да, то нельзя ли получить копию (конечно, расходы на все — мои). Мне 64 года. Я всегда жил интересом к литературе — и все это для меня не мелочь, а то, что наполняет мою жизнь и сейчас.

Второе. Я, кажется, наиболее осведомленный исследователь (таким меня считают) Е. П. Кадминой (тургеневской „Клары Милич“). Ею интересовался и Антон Павлович (см. „Татьяна Репина“ — М. П. Чехова). У меня сейчас нет под рукой писем Антона Павловича. Помню, и там есть данные. Есть ли у Вас какие-нибудь данные о Кадминой сверх этого? Не припоминаете ли, говорил ли Антон Павлович о ней с кем-нибудь ещё? У меня собраны и фото (довольно) Кадминой. Есть и статьи о ней, очень неплохие (опять-таки, по мнению других).

Третья просьба — знали ли Вы лично художника А. Киселева, пейзажиста? Это хороший был художник, критик и человек. Меня очень интересует он. Интересуют и мелочи, так характеризующие иной раз суть дела, личности…

Ещё две просьбы: что бы Вы сказали по поводу интереса Антона Павловича к музыке, кроме известного. Именно, интересны его личные впечатления, замечания, высказанные тому или другому, не только в произведениях. Интересны и Ваши взгляды. Я работаю над вопросом о влиянии музыки на человека и животных. Собрал очень много материала. Не знаете ли конкретных случаев влияния. Из произведений Антона Павловича выбрал все. Думаю, наиболее сильное замечание находится в рассказе „Враги“.

Последняя просьба. Не высказывался ли когда Антон Павлович о поэзии Шевченко? Очень хотелось бы знать.

Не решаюсь, уважаемая Мария Павловна, больше утомлять. Вспоминаю сейчас Крым — все это для меня уже в прошлом. Жалею без конца, что не удалось побывать мне в аутском домике. Мало ли чего не удалось… Ответом очень обяжете. Всегда взаимно готовый к услугам — Иван Ерофеев.

Адрес: Станция Ворзель Киевской обл., Кичеево, Красноармейская 1. Ивану Федоровичу Ерофееву.

P. S. Как бы хотелось и далее иной раз обратиться к Вам по вопросам литературы, творчества и, конечно, об Антоне Павловиче, но сейчас скажу, что ответ даже на это письмо, которым так я решился утомить Вас, будет для меня большим удовлетворением. И. Е. 4/IX 46».

М. П. Чехова не замедлила с ответом, рукописный черновик её письма с небольшой собственной правкой находится в той же Чеховиане среди сентябрьских писем:

«Многоуважаемый Иван Федорович! Возможно, что Вы правы, что епископ Михаил Грибановский послужил темой для рассказа „Архиерей“. В кабинете брата — в витрине сохранился умилительный портрет епископа со старушкой матерью, и я готова для Вас его заснять, но спешно не могу, т. к. в настоящую пору условия с фотографированием у нас чрезвычайно трудные… Вам 64 года, а мне 82, и всякая нагрузка для меня тяжела. Нужно подождать случая…

Портрет Кадминой также имеется. Антон Павлович часто беседовал о ней с Сувориным и кажется, даже упоминается о ней в одном из писем к нему. Художник Киселев А. А. жил с нами на даче в 91 году со всей своей семьей в имении Богимове, тогда Тульской губ. О нем тоже прочитайте в III т. „Письма А. П. Чехова“ моего издания.

Музыку брат очень любил, она его вдохновляла. В нашей семье был очень талантливый музыкант — брат Николай Павлович, и Антон Павлович любил работать под его музыку, по-видимому, она вдохновляла его… Николай умер от скоротечной чахотки… Но особенным знатоком музыки Антон Павлович не был. Особенных высказываний о Шевченко я, право, не помню.

Хотя мне и 82 года, но я все ещё на службе, много работаю, очень устаю, иногда до изнеможения… Надеюсь, что вышестоящее учреждение даст мне консультанта-помощника, и он сумеет использовать мою память, как это было до войны… Простите меня за краткие ответы на Ваше письмо. При первом же удобном случае фотографию я пересниму. Отец Сергий Щукин и после смерти Антона Павловича оставался нашим другом. Его мученическую кончину я тяжело пережила… Будьте здоровы. Мария Чехова».

Уже по этим двум письмам можно судить о том, какая эпистолярная нагрузка приходилась на сестру писателя, только что отметившую свое 83-летие.

В предвоенные 1930-е годы её помощником по научной переписке был сотрудник музея Иван Михайлович Пронин, умерший в период оккупации в 1942 году. В январе 1947 года в музей был принят сотрудник-консультант Николай Александрович Сысоев, к которому перешла почти вся деловая корреспонденция. Однако ответы Сысоева, даже с голоса М. П. Чеховой, чем далее, тем все более принимали вид официальных бумаг, в отличие от живых интонаций самой Марии Павловны.

Поневоле порадуешься тому времени, когда она, превозмогая возрастные трудности, самостоятельно бралась за перо. К слову сказать, её переписка с Ерофеевым на этом не оборвалась: он получил из музея копию желаемой фотографии, но продолжал писать о себе и своих интересах и даже присылал Марии Павловне небольшие посылки с вареньем из собственного садоводства.

Именно потому, что Мария Павловна была добросовестна и открыта в общении со своими корреспондентами, сегодня при чтении её переписки невольно напрашиваются сопоставления: что было известно о Чехове его близким и почитателям — и что впоследствии было наработано чеховедением. За прошедшие полстолетия по теме «Чехов и музыка» было подготовлено множество статей, книг и диссертаций; тема «Чехов и Шевченко» получила обоснование и, подобно угольной шахте, была выработана, кажется, до основания; появились работы не только о Кадминой, но и о других источниках «Татьяны Репиной», и т. д. Достоянием исследователей стало и многое из того, что когда-то обсуждалось только в очень узком кругу родных и доверенных лиц семьи, а то и вовсе оставалось им неизвестным.

В период переписки М. П. Чеховой и И. Ф. Ерофеева официальная информация как о Грибановском, так и о Щукине была закрыта в силу того, что оба были религиозными деятелями. Ерофеев, к примеру, не знал, что стоит за упоминанием Марии Павловны о «мученической кончине» его некогда близкого знакомого Сергея Николаевича Щукина, священника, педагога и литератора, трудившегося в Крыму, преимущественно в Ялте, с 1898 по 1927 год. С 1910 года Щукин служил в Аутской Успенской церкви Ялты, прихожанами которой были члены семьи Чехова, в этой церкви в 1914 году он совершил обряд перехода в православие О. Л. Книппер-Чеховой. После 1927 года он был вынужден уехать из Ялты в Москву, где служил в Спасо-Песковском храме на Арбате, а в 1931 году погиб на улице под колесами автомобиля: по одной версии — спасая ребенка, по другой — в результате акции, спланированной государственными охранительными органами.

Получив ответ от М. П. Чеховой на свое первое письмо, во втором письме к ней 25 сентября 1946 года Ерофеев, в частности, писал: «Очень заинтересован, вернее, взволнован, содержанием Вашего упоминания отца С. Щукина. Если будет удобно, упомяните о времени, месте его кончины и проч.»

С другой стороны, М. П. Чехова не знала в той мере, в какой были осведомлены лица из окружения Грибановского, обстоятельств судьбы Таврического епископа, чей портрет когда-то заинтересовал её брата-писателя. Этим объясняется некоторая предположительность её ответа: «Возможно, что Вы правы, что епископ Михаил Грибановский послужил темой для рассказа «Архиерей». В настоящее время, благодаря исследованиям крымских ученых С. Б. Филимонова и. А. Пшеневой (1) мы располагаем сведениями, многие из которых, безусловно, были известны Щукину и дали основание ему, а впоследствии и Ерофееву, видеть отражение Грибановского в упомянутом чеховском рассказе.

Михаил Михайлович Грибановский (2.10.1856 — 19.08.1898) был одним из наиболее авторитетных мыслителей и деятелей русской православной церкви второй половины XIX века, какое-то время служил за границей. В 1895 году приехал в Крым, где оставался до самой смерти: с 21 декабря 1895 по 19 января 1897 года — как епископ Каширский, викарий Тульской епархии, командированный Св. Синодом в Симферополь в помощь престарелому Таврическому епископу Мартиниану, а с 19 января 1897 и до последнего своего дня — как епископ Таврический и Симферопольский.

Грибановский скончался от туберкулеза легких в Симферополе, не дожив до 42 лет. Фотография, хранившаяся у А. П. Чехова, была сделана в период с 15 июня по 15 августа 1896 года: епископ отдыхал на даче около Ялты на Исаре и тогда же сфотографировался с навестившей его матерью Фавстой Ермиловной у ялтинского фотографа Ф. П. Орлова. Чехов лично не знал Грибановского и уже после его смерти увидел у фотографа эту карточку, купил её, рассматривал, показывал знакомым, в том числе С. Н. Щукину и М. Горькому.

Именно С. Н. Щукин был свидетелем того, как Чехов «вернулся из города очень оживленный» с купленной фотокарточкой. В воспоминаниях о Чехове Щукин так описывал её: «Преосвященный Михаил был ещё не старый, но жестоко страдавший от чахотки человек. <…> Лицо его очень умное, одухотворенное, изможденное и с печальным, страдальческим выражением. Он приник головой к старушке; лицо её было тоже чрезвычайно своей тяжкой скорбью. Впечатление от карточки было сильное; глядя на них — мать и сына, — чувствуешь, как тяжело бывает человеческое горе, и хочется плакать».

Щукин, выпускник той же Петербургской духовной академии, выпускником, преподавателем и инспектором которой был Грибановский, первым связал с судьбой Грибановского замысел рассказа Чехова «Архиерей»: «Антон Павлович расспрашивал о преосвященном Михаиле; потом я ему посылал книжку преосвященного «Над Евангелием» — думы покойного епископа по поводу некоторых евангельских речей и событий. Мысль об архиерее, очевидно, стала занимать Антона Павловича. — Вот, — сказал он как то, — прекрасная тема для рассказа.« (2)

Поселившись в собственном доме в Аутке, А. П. Чехов поместил фотокарточку Грибановского с матерью в своем кабинете среди карточек писателей, артистов и других своих знакомых. Таким образом, долгое время она была открыта всем приходящим в гости к писателю.

Однако в Доме-музее, превратившемся в госучреждение, подобные предметы оставались уже не на виду. В 1946 году свидетельство М. П. Чеховой в письме к Ерофееву, что портрет епископа сохранился в чеховском кабинете, было достаточно доверительным. Ни в одном из изданий ялтинского путеводителя, подготовленного Марией и Михаилом Чеховыми, где подробно описывалась иконография мемориальных комнат, нет упоминания об этом портрете. Но он был сохранен и до сих пор остается в чеховском доме. На обороте карточки четко прочитывается пояснительная надпись, сделанная простым карандашом рукой М. П. Чеховой: «Епископ Михаил Грибановский».

Все известные источники и комментарии, затрагивающие тему «Чехов и Грибановский», соотносят карточку Грибановского с единственным чеховским произведением — рассказом «Архиерей». Однако сильное впечатление, прошедшее сквозь душу и воображение писателя, не было загнано в одну сюжетную колею. Творческие отражения этого впечатления, суть которого — умилительный портрет, изображающий мать и дитя — также прочитываются в более раннем рассказе Чехова — «Случай из практики». Это значит, что художественная мысль не только занимала Чехова в течение нескольких лет до конечной реализации в «Архиерее», но и вылилась практически мгновенно под воздействием эмоционального заряда увиденного двойного портрета.

Героиня рассказа «Случай из практики» — молодая девушка, дочь владелицы подмосковной фабрики, богатая наследница — больна нервным расстройством, для её лечения из Москвы вызывают доктора, через виденье и восприятие которого читатель получает представление о происходящем. Пациентка кажется доктору существом несчастным, убогим и некрасивым, а её мать, «пожилая дама, в черном шелковом платье с модными рукавами, но, судя по лицу, простая, малограмотная», не решается подать ему руку и робеет в собственном доме. Но затем доктор становится свидетелем порыва искреннего человеческого страдания, «которое было так разумно и трогательно», что мгновенно стирает первоначальное впечатление. Глазами доктора мы видим следующую сцену:

«Мать обняла её голову и прижала к себе. Сколько отчаяния, сколько скорби на лице у старухи! Она, мать, вскормила, вырастила дочь, не жалела ничего <…> и теперь не понимала, откуда эти слезы, зачем столько мук, не понимала и терялась, и у нее было виноватое, тревожное, отчаянное выражение, точно она упустила что-то ещё очень важное, чего-то ещё не сделала, кого-то не пригласила, а кого — неизвестно.

— Лизанька, ты опять… ты опять, — говорила она, прижимая к себе дочь. — Родная моя, голубушка, деточка моя, скажи, что с тобой? Пожалей меня, скажи. Обе горько плакали».

Похожая сцена появится впоследствии в «Архиерее»: «Пришла старуха мать. Увидев его сморщенное лицо и большие глаза, она испугалась, упала на колени пред кроватью и стала целовать его лицо, плечи, руки. И ей тоже почему-то казалось, что он худее, слабее и незначительнее всех, и она уже не помнила, что он архиерей, и целовала его как ребенка, очень близкого, родного. — Павлуша, голубчик, — заговорила она, — родной мой!.. Сыночек мой!.. Отчего ты такой стал? Павлуша, отвечай же мне!»

Но сцена в «Случае из практики», в отличие от «Архиерея», воспроизводит именно умилительный портрет, и потому в её описании больше сходства с фотографическим снимком сына и матери Грибановских. Все указывает на то, что такое описание сделано под впечатлением снимка, и даже в том, что в рассказе это — впечатление доктора, узнается автобиографический мотив, восходящий к личности и профессии Чехова.

Связь фотокарточки с рассказом «Случай из практики» помогает установить не только неизвестный ранее факт творчества, но и две даты из биографии А. П. Чехова. Это дата знакомства Чехова с. Н. Щукиным и дата приобретения писателем фото Грибановских. В академическом чеховском 30-томнике по этим вопросам допущены неточности и ошибки, которые теперь можно и нужно исправить. В воспоминаниях самого Щукина сказано, что знакомство состоялось на даче К. М. Иловайской, где, как известно, Чехов снимал квартиру с 23 октября 1898 года. Щукин, в ту пору учитель Аутской церковно-приходской школы, принес собранные от школы деньги на благотворительные цели. Чехов выписал ему квитанцию, оба разговорились, и писатель пригласил заходить к нему вечером. Далее в воспоминаниях Щукина следует очень важный момент: «Провожая, увидал мое пальто. Шел, кажется, ноябрь, на дворе стоял холод, а пальто было летнее. Чехов удивился. — Слушайте, — сказал он, — так лечиться нельзя, вам надо теплое пальто. Меня это сконфузило; я как-то случайно не приобрел ещё зимней одежды».

Чеховские биографы не придавали значения этому упоминанию о ноябрьском холоде, — вероятно, не слишком полагаясь на свидетельство, сопровождаемое словом «кажется». Но именно соотнесение этой детали с тем, что известно из истории написания «Случая из практики», позволяет восстановить ход событий и наиболее точно вычислить интересующие нас даты.

Здесь на помощь литературоведению приходит чеховская метеорология. Благодаря обстоятельным письмам Чехова, отправляемым осенью 1898 года из Ялты самым разным корреспондентам, можно составить погодный график, отражающий весьма любопытные природные явления. Проследим по письмам столь важную для писателя тему погоды, начиная с первого дня его пребывания в доме К. М. Иловайской.

23 октября, Е. М. Шавровой-Юст: «Погода здесь очаровательная. Тихо, тепло, ясно, деревья зеленеют, как летом; розы, гелиотроп». 24 октября, В. М. Гольцеву: «…в Ялте великолепная, совершенно летняя погода…». 24 октября, Л. С. Мизиновой: «…в Крыму хорошо, так хорошо, что сказать не могу. Погода изумительная, настоящее лето». 25 октября, М. П. Чехову: «Здесь чудесная, летняя погода, цветут розы». 26 октября, М. П. Чехову: «Здесь зимы нет; конец октября, а розы и прочие цветы цветут взапуски, деревья зелены и тепло».

2 ноября, В. Ф. Комиссаржевской: «В Ялте погода очень хорошая, тепло, все зелено…». 2 ноября, Г. М. Чехову: «…погода теплая, солнечная». 5 ноября, И. П. Чехову: «Маша сегодня уехала. Погода чудесная, просто волшебная». 6 ноября, М. П. Чеховой: «Утром дул холодный норд-ост…». 8 ноября, М. П. Чеховой: «Сегодня, 8-го ноября, ветер, но солнце светит вовсю». 9 ноября, С. И. Бычкову: «Здоровье мое хорошо настолько, что я могу работать и выходить из дому даже в дурную погоду». 9 ноября, И. И. Горбунову-Посадову: «Здоровье мое недурно; работаю и выхожу из дому даже в дурную погоду». 10 ноября, В. А. Гольцеву: «Вчера было холодно, сегодня дождь и тепло».

11 ноября, И. И. Орлову: «Как только Вы уехали, началась бурная погода, выпал на горах снег, забушевало море, пошел дождь и всякая гадость. Сегодня, впрочем, опять хорошо. <…> По случаю дождя и дурной погоды сел за работу и уже написал целый рассказ». 13 ноября, М. П. Чеховой: «Было холодно, а теперь опять хорошо. <…> …здешний мороз легок и приятно щиплет лицо». 14 ноября, В. М. Лаврову и В. А. Гольцеву: «…посылаю Вам рассказ, если хотите, для декабр<ьской> книжки». 15 ноября, М. О. Меньшикову: «Погода очаровательная». 15 ноября, М. П. Чеховой: «Погода сегодня чудесная, жарко, дамы все одеты по-летнему». 16 ноября, Н. И. Забавину: «Здесь в Ялте совершенно летняя погода; трава зеленая, цветы под окном, ходим без калош».16 ноября, А. С. Суворину: «Представьте, в Ялте совсем лето. Дни жаркие, а ночи теплые…». 16 ноября, И. П. Чехову: «Погода в Ялте совершенно летняя, + 26. Жарко. Цветы и розы. Сегодня я ходил в летнем пальто».

20 ноября, М. П. Чеховой: «Здесь туманно, но очень тепло». 21 ноября, Н. М. Ежову: «В Ялте туман, но тепло». 23 или 24 ноября, И. П. Чехову: «Погода в Ялте теплая, хорошая». 26 ноября, М. О. Меньшикову: «Погода в Ялте очень хорошая…». 26 ноября, М. П. Чеховой: «Погода очень хорошая, ясная, тихая; когда наступит зима, неизвестно» (П., 7, 341). 28 ноября, Ал. П. Чехову: «В Ялте погода очень хорошая, теплая; в природе полнейшее благоутробие». 28 ноября, Е. М. Шавровой-Юст: «Погода теплая, ясная, приятная…». 29 ноября, А. С. Суворину: «Погода в Ялте все ещё летняя». 29 ноября, М. П. Чеховой: «погода все время стоит теплая <…> А мне хочется снега; в дурную погоду работается приятней».

Эти метеосводки, разбавляемые замечаниями о литературной работе, могут многое рассказать о творческой лаборатории Чехова. Из писем видно, что холодный период посреди очень теплого месяца был коротким и длился с 6 по 9 ноября. Но за эти дни Чехов успел почувствовать «здешний мороз» и даже дал ему оценку в письме к сестре, уехавшей из Ялты 5 ноября, когда погода стояла ещё «чудесная, просто волшебная». Неудивительно, что Щукин, проживающий, как и Чехов, свою первую осень в Ялте, не успел обзавестись теплой одеждой: зима пришла и ушла внезапно, как это часто происходит на Южном берегу Крыма. Вероятная дата знакомства Щукина с Чеховым находится в этом промежутке: с 6 по 9 ноября 1898 года.

Чуть длинней оказался рабочий период Чехова, наконец-то начавшийся после полуторамесячного пребывания писателя на юге. Чеховское признание в конце ноября: «мне хочется снега; в дурную погоду работается приятней», — подтверждается письмами от 9 ноября, где работа над новым рассказом поставлена в прямую зависимость от «дурной погоды».

Из письма к И. И. Орлову от 11 ноября 1898 года известна дата завершения этой работы: «По случаю дождя и дурной погоды сел за работу и уже написал целый рассказ». Рассказ, о котором идет здесь речь, — «Случай из практики». 14 ноября он был отослан в Москву в редакцию «Русской Мысли» и напечатан в декабрьской книжке журнала. Это значит, что к 11 ноября 1898 года у Чехова уже была фотография Грибановских; не исключено и то, что он мог приобрести её уже на стадии доработки написанного рассказа, но не позднее 14 ноября.

Два письма от 9 ноября, адресованные Бычкову и Горбунову-Посадову, содержат детали, позволяющие пойти дальше в исследовательских предположениях. Чехов дважды почти дословно повторяет одну и ту же информацию, где важны три звена: погода, работа и здоровье (последнее означает для писателя возможность выхода из дому).

Ещё раз обратимся к этим цитатам: «Здоровье мое хорошо настолько, что я могу работать и выходить из дому даже в дурную погоду»; «Здоровье мое недурно; работаю и выхожу из дому даже в дурную погоду». Из этих строк вполне очевидно, что 9 ноября, то есть в самый разгар работы над «Случаем из практики», несмотря на плохую погоду, Чехов выходил в город. Что побудило его к этому при далеко не благоприятных условиях? Ответ содержится в том же письме к Бычкову: «Мне хотелось бы исполнить Ваше желание, выслать Вам свою фотографию, но, к сожалению, у меня нет с собой ни одной карточки. Если снимусь в Ялте, то пришлю».

Далее можно свести все известные факты с предположениями: Чехов отправился в фотоателье Орлова, там увидел карточку Грибановских, приобрел эту карточку и «вернулся из города очень оживленный», по свидетельству мемуариста. Сам он в тот раз так и не сфотографировался: 20 ноября в ответ на просьбу одного из корреспондентов прислать фотографию отвечал, что фотографии у него нет, и объяснял: «Снялся бы здесь в Ялте, да фотографии очень уж плохи, точно где-нибудь в Азове или Брянске».

Из такого объяснения следует, что попытка сфотографироваться могла иметь место и знакомство с ялтинской фотопродукцией к этому времени состоялось. Вместо того, чтобы сняться самому, Чехов в тот раз ушел с портретом, который придал новый импульс его работе. Тема, заданная сильным чеховским впечатлением от карточки епископа Михаила с матерью, определяет начало нового творческого периода писателя. «Случай из практики» — первый рассказ, написанный на даче Иловайской, он открывает «крымский» период 1898–1904 годов.

Вслед за тем отражения карточки Грибановских в разных вариантах проявятся ещё в нескольких чеховских сочинениях: в повести «В овраге», в рассказе «На святках» и затем в «Архиерее». Только в «Вишневом саде» появятся два необычных, облегченных варианта материнской скорби — в воспоминаниях Раневской об утонувшем мальчике Грише и в коротком упоминании о старухе-матери лакея Яши, пришедшей из деревни попрощаться с сыном перед разлукой. А в последнем рассказе «Невеста» станут важны совсем иные акценты в отношениях между матерью и её повзрослевшей дочерью, — что, по сути, будет означать смену темы и начало нового творческого этапа, который уже не получит развития из-за скорой смерти писателя.