Пушкин, Чехов и другие. «Два Дантеса». Главы из книги Аллы Головачевой

 

Алла ГОЛОВАЧЕВА
к. фил. н., директор Дома-музея Чехова в Ялте
специально для «Я»

Классическим и «странным сближениям» сопутствуют порой, по гоголевскому выражению, «необыкновенно странные происшествия». В 1997 году научно-методический журнал «Литература в школе» рекомендовал учителям-словесникам средней школы новаторскую тему: «Неожиданная и… неизбежная встреча (Пушкин и Дюма)». «Случайна ли "встреча" русского гения с его зарубежными собратьями?.. Не знаю, как для Пушкина, для Александра Дюма — неизбежна», — утверждал автор методической разработки, в подтверждение чего... цитировал следующий фрагмент:

«Петербург встретил Дантеса и Гайдэ холодноватым туманом, и они могли воочию удостовериться в огромной разнице между двумя столицами России. — Мне непонятно, — сказала Гайдэ… — как мог вообще жить в таком городе величайший поэт России Пушкин… Какая огневая, рвущаяся из сердца песня или поэма могла бы родиться в подобном каменном саркофаге! Возможно, Пушкин как раз и задыхался в этой темнице и поэтому сам рвался навстречу смерти. А вы, мой неукротимый друг, все-таки собираетесь мстить за него, рисковать собственною головою, ставить на карту и свое собственное счастье, и мое тоже…»

После цитирования предлагался ряд вопросов и указаний: «Заметили ли мы это неожиданное совпадение имени героя А. Дюма и... убийцы Пушкина? <...> Узнали Дюма? Как встретили его мало кому известный роман о графе Монте-Кристо и... Пушкине?.. Попробуйте угадать дальнейшее повествование...».

Но мы угадывать не будем, а обратимся прямо к интригующей книге. Итак,

...с героем моего романа,

без предисловий, сей же час,

позвольте познакомить вас.

И речь, действительно, пойдет о «герое романа». Место действия сего романа — Россия, Франция, Голландия, островок в Средиземном море под названием Монте-Кристо и Суэцкий перешеек. Время начала действия — 1838 год.

В один из весенних дней 1838 года «среди могучих каменных твердынь» Московского Кремля прогуливалась необычная для этих мест пара: ему по виду было лет сорок, ей — еще далеко до тридцати.

Оба были одеты «по-западному». Он — это граф Монте-Кристо, или Эдмон Дантес, она — гречанка Гайдэ, ставшая его женой, — известные герои романа Александра Дюма-отца «Граф Монте-Кристо».

Налюбовавшись мощью Кремля, золотом куполов, свежей зеленью садов Замоскворечья, герой говорит о Москве: «Это самый чудесный город, какой дала мне увидеть Судьба». Он и не подозревает, какой сюрприз преподнесет ему этот город несколько мгновений спустя.

Обедая в «ближайшем к Кремлю трактире», герой встречает там своего товарища детства, земляка и друга, с которым не виделся двадцать пять лет. Земляк ничего не знает о графе Монте-Кристо и помнит его только как Эдмона Дантеса. В оживленном разговоре с радостными восклицаниями имя «Дантес» повторяется много раз. От столика, где сидит группа русских студентов, отделяется «высокий, широкоплечий, напоминавший молодого медведя бурсак» и, вглядываясь в иностранца, словно стараясь узнать в нем кого-то, спрашивает по-французски:

— Вы, сударь, именуетесь Дантесом?

Благодушно настроенный Эдмон отвечает с вежливой улыбкой:

— Да, сударь, я — Дантес, — и внезапно получает страшную пощечину, от которой падает на пол, теряя сознание.

— Дантесу за Пушкина… — произносит студент, как бы что-то поясняя, и уходит с товарищами. Эдмон не в силах понять: что он сделал этому человеку? чем заслужил такое убийственное оскорбление?

Обстоятельства разъясняет другой свидетель происшествия, «любезный москвич»: «Дело, мне кажется, в том, что не столь давно наш величайший русский поэт — Александр Сергеевич Пушкин — был убит французом Дантесом».

Эдмон вручает доброму москвичу свою визитную карточку: «Эдмон Дантес — граф Монте-Кристо».

— Ну вот! — прямо-таки радостно вскрикивает в ответ незнакомец. — Теперь уже всё в самом деле окончательно ясно! Имя того, кто убил нашего великого Пушкина, — Жорж Шарль Дантес. И он не граф, а барон, притом весьма сомнительного свойства.

Так герой узнаёт о злодеянии своего однофамильца, которого он отныне именует не иначе как Каином. Логика, видимо, здесь такова: Каин убил своего брата Авеля, Пушкин и Жорж Дантес тоже представляются ему братьями, — по свойству, поскольку были женаты на родных сестрах, Наталье и Екатерине Гончаровых.

Граф Монте-Кристо принимает решение отомстить за пощечину — но не тому, кто его ударил, а тому, кто был истинным виновником пощечины, то есть убийце Пушкина. При этом он задумывается: а не родственник ли ему этот однофамилец — быть может, кузен? Потом выясняется: в самом деле родственник, а род их восходит не к кому иному, как к итальянскому поэту Данте.

Со временем обнаруживается даже поразительное внешнее сходство: ростом, чертами лица и даже прической один Дантес «оказался удивительно похожим» на другого, только Жорж более светловолос. Гайдэ умоляет мужа не проливать кровь сородича, и Эдмон обещает: он придумает для убийцы наказание без крови, но такое, что стоило бы любого кровопролития.

Эдмон и Гайдэ приезжают в Петербург, где свершилась дуэль. Составляется список петербуржцев, имевших касательство к гибели поэта. В списке друзей первым стоит имя Василия Андреевича Жуковского — герои посещают его с соболезнованиями, а потом встречаются и с его воспитанником, наследником престола Александром. Наследник, в отличие от своего отца, императора Николая I, — горячий поклонник Пушкина и декламирует вслух его стихи.

Следующий визит — к вдове поэта, которую граф Монте-Кристо настойчиво спрашивает:

— … я должен, я обязательно должен узнать, как вы оцениваете роль Жоржа Шарля Дантеса в вашей трагедии?

Процитирую далее эту сцену:

«— Мой муж, русский поэт Александр Пушкин, погиб от руки барона Жоржа Шарля Дантеса де Геккерена, — отчеканила она, как если бы голос и тон ее принадлежали бронзовой статуе.

Так же могла ответить и парижская гильотина, если бы она обладала даром речи!.. <...>

Участь Жоржа Дантеса была решена этим ответом, приговор ему прозвучал в безжалостных точных словах».

Однако и Жуковский, и вдова также просят Эдмона не проливать кровь убийцы, чтобы не запятнать светлую память поэта.

Под конец герои решают побывать в псковской вотчине Пушкина, на его могиле в Святых горах и в имении Михайловском.

На пороге сельского дома они видят «очень дряхлого старичка в шлафроке и ночной шапочке-ермолке», о котором им говорят:

— Это отец, убитый горем, будьте с ним подобрее, дорогой граф.

На этом миссия мстителя в России заканчивается: он узнаёт, что Жорж Дантес выслан за пределы России, и собирается разыскать его где-то в Европе. При отъезде, на пристани в Риге, происходит нечто, вторично потрясающее до глубины души Эдмона Дантеса: он встречает того, кто полтора месяца назад дал ему пощечину в московском трактире. Происходит знакомство и объяснение, юноша оказывается наследником богатейших орловских помещиков, представителем одного из древнейших российских родов по имени Жан Гуренин. Он признаётся скромно: «Я тоже немного пишу! Потому-то я так и благоговею перед Пушкиным!». Несмотря на то, что он упорно именуется в романе то «молодым медведем», то «здоровенным детиной» и даже «бурсаком», в этом Жане Гуренине можно узнать намек на Ивана Тургенева.

Настойчивый поиск наконец сводит двух Дантесов вместе. Встреча их происходит уже в Голландии, в «тишайшем» городе Утрехте, куда наши герои вносят дуэльные страсти: «Два Дантеса устремили взгляды один на другого, как будто скрестили два фехтовальщика свои остро наточенные шпаги». Какова же та страшная месть, что один из них приготовил другому? Это — испытание огромными деньгами, ежегодная выплата Жоржу крупного капитала и впоследствии многомиллионное наследство — при условии, что он переменит свой образ жизни: будет отныне вести искупительно-скромную, честную жизнь, не участвовать ни в политической, ни в общественной суете, не делать ни одного шага, не произносить ни единого слова, не заводить никакого знакомства без разрешения Эдмона. Цель всего этого — смыть с рода Дантесов грязные пятна, посаженные Жоржем Шарлем, превратить его в человека, достойного имени замечательных предков.

— Вы хотите меня обезличить! Превратить в игрушку… в паяца на веревочках, — возражает Жорж Шарль. Условия Эдмона он выслушивает, корчась, как поджариваемый на адской сковороде грешник; в конце концов он их не принимает и убегает в ярости, «скрипя зубами с тем самым звуком, какой, вероятно, обозначен в Библии как "скрежет зубовный"».

— Что же это за странная кара — совать кучу денег? — недоумевает доверенный друг Эдмона. Человек простой, из народа, он не сознаёт всей «дьявольской изобретательности» графа Монте-Кристо, этого «гения мести»: отныне у Жоржа Шарля к мукам Каина-братоубийцы должны прибавиться муки Гарпагона; он не будет иметь ни часа покоя, сожалея о своем отказе от золотых миллионов, впадая в отчаяние и муки жадности. Граф предполагает, что эти муки будут для него страшнее смерти.

Сохранив немалые суммы, предназначавшиеся для исправления родственника, Эдмон Дантес использует их самым практическим образом. Случай сводит его с Фердинандом Лессепсом, инженером, задумавшим прорыть канал на Суэцком перешейке и уничтожить перешеек между Африкой и Азией. Лессепс — реальное лицо, французский дипломат, инженер-строитель, в 1854 году организовавший «Всемирную кампанию Суэцкого канала» и затем руководивший его строительством. Энциклопедии сообщают, что концессию на этот проект он получил от правителя Египта Саид-паши. По книге о «двух Дантесах» выходит — что от Эдмона Дантеса, графа Монте-Кристо.

Далее случай сводит Эдмона с племянником Наполеона I — Луи-Бонапартом. При финансовой поддержке Монте-Кристо Луи-Бонапарт сначала проходит на выборах в Национальное Собрание, затем его избирают президентом Французской республики, а затем он объявляет себя императором Наполеоном III! Кто же оказывается самым доверенным лицом нового французского императора? Вы думаете, граф Эдмон, открывший ему неограниченный кредит? Ничуть не бывало — Жорж Шарль Дантес!

В конце концов Шарль все-таки получает от Эдмона долгожданную пощечину, — таким образом, счеты сведены. В эпилоге романа мы видим счастливую чету — Эдмона и Гайдэ — на их собственном острове в Средиземном море; рядом с ними прекрасные дочь и сын; сына, конечно, зовут Александром — как Пушкина.

Роман, так затейливо перетасовавший лица реальные и вымышленные, называется «Последний платеж». Впервые он был опубликован в 1990 году под именем А. Дюма — как продолжение его же романа «Граф Монте-Кристо». Публикация появилась в московском журнале «Слово» и сопровождалась следующим заявлением редакции: ««Последний платеж» Александра Дюма (отца) был закончен в 1851 году. Писатель приходился родственником Дантесу, убийце А. С. Пушкина, и под впечатлением увиденного в России написал роман — дань памяти великому поэту России от француза, сожалеющего, что его сородич Жорж Дантес остался несмываемым пятном позора в истории Франции.

Герой романа Эдмон Дантес — граф Монте-Кристо, носящий то же имя, что и убийца Пушкина, производит бескровную расправу над Ж. Ш. Дантесом с благородной целью отомстить за Пушкина и смыть пятно с собственного имени.

Мы надеемся, что публикуемые нами главы из романа "Последний платеж", который нам любезно предоставил С. С. Гейченко, вызовут интерес у читателей. За неимением иного используем перевод В. Лебедева, который был сделан "для служебного пользования"».

Осенью 1992 года редакция журнала «Слово» выпустила «Последний платеж» отдельным изданием тиражом 300 тыс. экземпляров. На обложке было указано, что роман добыт из архивов КГБ. В декабре того же года в газетах «Правда» и «Литературная Россия» появились рекламные статьи с повторением информации: неизвестная ранее рукопись Дюма извлечена из архивов КГБ.

Однако 1992 год оказался знаменательным для этой истории и в другом отношении: 7 февраля 1992 года в Москве было образовано Российское общество друзей Александра Дюма. Возглавил его кандидат медицинских наук М. И. Буянов. Он первым аргументировано заявил: «Последний платеж» — мистификация, литературная подделка, спекулирующая на любимых именах А. С. Пушкина и А. Дюма. Уже в 1993 году в Москве вышла книга Буянова «По следам Дюма», где говорилось следующее: «Дюма побывал в России в 1858/1859 годах, но никак не раньше, и не мог "под впечатлением увиденного" написать в 1851 году сей роман. Ни по родственным, ни по каким другим каналам Дюма не имел никакого отношения к убийце Пушкина, не пишет он об этом и в своих книгах о России, хотя Дюма — писатель многословный и о таком интересном факте обязательно упомянул бы. <…> Да и стиль "Последнего платежа" какой-то канцелярский, нединамичный, сонный, резко отличающийся от искрящегося, легкого, высокопрофессионального письма Александра Дюма».

В книге М. И. Буянова можно найти перечень ошибок из «французской» части романа, недопустимых, по его словам, даже для французского школьника, и ряд сюжетных неувязок по отношению к роману «Граф Монте-Кристо». Не осталось незамеченным и то, что автор «Последнего платежа» гораздо лучше ориентируется в русских реалиях, хотя и тут попадаются детали, известные только с конца XIX века. Переписка с французским обществом друзей А. Дюма подтвердила предположение о русскоязычной основе романа. Наконец, был сделан запрос в КГБ и получен компетентный ответ: никаких сведений о пребывании рукописи в архивах не обнаружено.

Стремление друзей Дюма оградить почитаемого писателя от навязываемого ему авторства понятно: во-первых, истина всего дороже, а во-вторых, «Последний платеж» — просто плохо написанная книга. Что касается мистификаций вообще, то они появлялись во все времена и не всегда были злом: известным мистификатором был соотечественник Дюма Проспер Мериме, издавший под видом народных песен собственный поэтический сборник; Пушкин, поддавшись на этот обман, перевел его как «Песни западных славян», в свою очередь включив в этот цикл под видом перевода несколько своих стихотворений; в итоге как французская, так и русская поэзия обогатились замечательными произведениями. К сожалению, «Последний платеж» вызывает совсем иные пушкинские ассоциации и заставляет вспомнить о жанре эпиграммы:

Не то беда, Авдей Флюгарин,

Что родом ты не русский барин,

Что на Парнасе ты цыган... <...>

Беда, что скучен твой роман.

Беда книги о двух Дантесах не только в том, что она невежественна, но и в том, что в художественном отношении крайне слаба. Даже отвлекаясь от перипетий сюжета, ставящих ее на грань пародии, невозможно примириться с ее стилем, от первой страницы и до последней официозным, напыщенным и обезличенным речевыми штампами. «Продавший родину» Жорж Шарль Дантес, «типичный представитель авантюризма» и «выродок пройдоха», вступивший «в шкурный брак» и заслуживший «клеймо Каина»; «удрученная смертью мужа Натали Пушкина», «гордая санкт-петербургская красавица» с «царственной осанкой» и «величественным равнодушием», «наследница римских патрицианок»; «убитый горем отец прославленного сына»; движимые «прихотью Судьбы» одни герои и повинующиеся «властительнице-судьбе» другие; «могучие каменные твердыни» и «задорно шумевший самовар», «дьявольская изобретательность», «капкан власти», «адский замысел», «адские муки», «зубовный скрежет» и тому подобные красоты слога, рассчитанные, видимо, на не слишком взыскательное ухо, не просто наполняют страницы этого романа, а составляют сам его текст. Нельзя не сожалеть о том, что в этой словесной тине вязнет и «веселое имя Пушкин», как назвал его Блок: ни разу имя Пушкина не сказано без приложений, как если б вдруг читатели забыли, о ком идет речь: «величайший русский поэт», «кумир многомиллионного народа», «российский гений».

Такая особенность произведения дала основания первому его критику М. И. Буянову сделать резкое, но справедливое замечание о «неумеренной, выходящей за все рамки разумного, правил приличия и законов литературных жанров демонстрации исступленной любви к Пушкину», переходящей в болезненную истеричность. Как мог бы согласиться в подобном случае лесковский Левша, «спору нет, мы в науках не зашлись, но только своему отечеству верно преданные».

И для того, чтобы почувствовать как первое — что «не зашлись», так и второе — что «верно преданные», не нужно, как сказал поэт уже другого столетия, «во тьму филологии влазить». Некоторые эпизоды романа словно изложены по мотивам самых расхожих литературных страниц курса неполной средней школы. Нетрудно догадаться, что более всего почерпнуто из стихотворения Лермонтова «Смерть поэта». «Но понял ли, по крайней мере, сам этот злополучный Жорж Дантес, что он натворил, — вопрошает граф Монте-Кристо, — понял ли всю тяжесть своего проступка, всю огромность своей вины перед русским народом?». — «Не мог щадить он нашей славы; не мог понять в сей миг кровавый, на что он руку поднимал!» — отвечает ему Лермонтов. Почти не замаскирован и другой лермонтовский мотив в ином эпизоде романа: «Произошло нечто такое, — рассуждает Эдмон, — что снова способно наполнить мою жизнь не идиллическим безмятежным спокойствием — сиречь бездействием, а свойственной и привычной мне жаждой деятельности, поисков, бурь!

— Опять! Опять искания, бури, — со вздохом сказала Гайдэ».

Короче говоря — «А он, мятежный, просит бури…». И так далее.

Привычны слуху в этом тексте и иные штампы ХХ столетия, прочно внедренные в сознание нескольких поколений обязательными курсами общественно-политических наук. «Мой план — не догма, от которой нельзя отступить ни на йоту…» — заявляет Эдмон; «не догма, а руководство к действию», — свободно договаривает память, натренированная на формулировках классиков этого жанра.

Так же знакомы и щедро рассыпаемые «"Дантесу номер два" — убийце Пушкина» упреки в «политическом карьеризме, оппортунизме» — и даже расизме: он один из тех, кто «смотрели и продолжают смотреть на африканцев, как на людей низших, обреченных на вечное унижение и рабство».

«Африканцы» и антирасистская тема, получившие особую популярность после кинофильма «Цирк», на том не исчерпаны. Гайдэ учит русский язык — «Только из-за Пушкина!». И это мы проходили: «Да будь я и негром преклонных годов, и то, без унынья и лени, я русский бы выучил только за то…». И негр преклонных годов, кстати сказать, не преминет появиться: «Высокий, в пышной шапке жестко вьющихся седеющих волос, лет изрядно за шестьдесят…».

Он шумно предстанет на веранде дома графа Монте-Кристо, чтобы поблагодарить того от себя и от имени… Александра Пушкина: «…и я, и Пушкин из своего гроба благодарно приветствуем вас, Эдмон Дантес, за вашу последовательность и неумолимость в отношении выродка, носящего то же имя, что и вы».

Кто же этот новый герой романа, появляющийся уже на самых его последних страницах? А это сам Александр Дюма, не скрывающий личной заинтересованности в деле «мести Каину нашего времени, мерзкому авантюристу, убившему безжалостно и беззаконно моего тезку по имени великого русского поэта Пушкина. Ведь он тоже африканского происхождения, как и я! Мы оба могли быть наглядным примером и доказательством тех сил, какие таятся в солнечной крови Африки!». Так роман, заявивший в своем начале о семейном родстве двух Дантесов, завершается апофеозом родственных связей между «тезками по имени» Пушкиным и Дюма.

Появление в эпилоге самого А. Дюма в качестве гостя графа Монте-Кристо неожиданно во всех отношениях. М. И. Буянов расценил эту сцену как типичную неувязку, свидетельство торопливости и небрежности сочинителя. В ином литературном тексте тут можно было бы увидеть условный прием, но в данной книге это еще одно подтверждение того, что настоящий автор текста не предполагал возложить мнимое авторство на Дюма, включенного в состав персонажей. Скорее всего, идея насчет более знаменитого и престижного имени на обложке родилась позднее, когда для того сложились особо благоприятные обстоятельства.

Нет ничего тайного, что со временем не стало бы явным, — эта житейская мудрость, определившая, в частности, и движение сюжета подлинного романа о графе Монте-Кристо, оказалась верна и для данного случая. Имя автора «Последнего платежа» присутствовало в первой же публикации в журнале «Слово», но было выдано за имя переводчика спецэкземпляра для архива КГБ. Это Вячеслав Алексеевич Лебедев (1900—1979), автор популярных в 1950—60-е годы повестей о «преобразователе природы» Иване Мичурине, полководце Михаиле Фрунзе и «буревестнике революции» Максиме Горьком. Тот же ряд продолжала и книга о «величайшем русском поэте». Принимая во внимание даты жизни писателя, нетрудно заметить, что рукописи пришлось-таки полежать в ожидании той поры, когда она смогла бы сойти за сенсацию.

Первых мистификаторов, стоило их продукции появиться в одном регионе, тотчас начали обходить другие. Мне довелось прочитать пресловутый роман по изданию, вышедшему в 1992 году в Симферополе с аннотацией: «Печатается по: А. Дюма. "Последний платеж". Издательство П. П. Сойкина. Перевод М. Игнатовой». В этом случае камуфляжем послужило имя известного петербургского издателя сочинений Дюма П. П. Сойкина и приличествующее случаю указание на перевод. Книгу выпустил Редотдел Крымского комитета по печати, тиражом поменьше московского, но тоже вполне солидным — 100 тыс. экземпляров. И на подобную мистификацию попались и будут попадаться как почтенные государственные «редотделы», так и отдельные читатели.

В числе тех, кто с доверием отнесся к этой подделке, оказался и опытный педагог, постоянный автор московского научно-методического журнала. Его вопрос: «Узнали Дюма?» — поставлен в полной уверенности, что ответ на него не может быть отрицательным. Да и как не узнать, коли на книге указана фамилия?

Еще верней во всём этом можно узнать историю сказочного медвежонка Винни-Пуха из замечательной книжки А. А. Милна. Ребенку рассказывают: «Давным-давно <…> Винни-Пух жил в лесу один-одинешенек, под именем Сандерс», — но неиспорченному детскому сознанию кое-что здесь понять невозможно.

«— Что значит «жил под именем»? — немедленно спросил Кристофер Робин.

— Это значит, что на дощечке над дверью было золотыми буквами написано «Мистер Сандерс», а он под ней жил — отвечают ему.

Книга, написанная не Дюма, живет «под именем» Дюма, пополняя собой мифологию известного французского романиста. В сборнике «Крылатые слова» Н. С. и М. Г. Ашукиных проясняется еще один миф, привязанный к Дюма, относящийся к фразеологизму «Развесистая клюква»: «Выражение это употребляется как шутливое обозначение <...> чего-либо неправдоподобного, обнаруживающего полное незнакомство с предметом. Устная традиция упорно считает источником этого выражения описание путешествия по России Александра Дюма-отца. Между тем ни в книгах, описывающих его путешествие по России, ни в его романе из русской жизни "Le Maître d'armes" (1840) никаких грубых искажений в изображении русской природы, русских нравов и обычаев не встречается».

В эпоху великих перемен увеличился и масштаб приписок: счет пошел уже не на отдельные выражения, а на целые романы. В середине 1990-х годов Российскому обществу друзей А. Дюма пришлось даже сделать об этом специальное заявление с перечнем тех дополнений к собранию сочинений, которые в действительности не имеют никакого отношения к подлинному Дюма. В их числе был указан и «Последний платеж». Но книга с «пушкинским» содержанием успела собрать свою дань наивно-восторженных откликов тех читателей, кто доверчиво вкусил эту порцию новоявленной развесистой клюквы.

 

Источник: ГОЛОВАЧЕВА Алла Георгиевна. Пушкин, Чехов и другие: поэтика литературного диалога. — Симферополь: Издательство «ДОЛЯ», 2005. — 304 с.