Как спасали сокровища крымских музеев и дворцов во время войны и оккупации

Ирина ТИМОФЕЕВА, г. Ялта, специально для «Я». В первые месяцы Великой Отечественной войны над двадцатью шестью музеями Крыма реально нависла угроза потери коллекций ввиду быстрого приближения фашистских войск. Особой опасности подвергались уникальные художественно-исторические ценности Алупкинского и Бахчисарайского дворцов-музеев, Симферопольской и Севастопольской картинных галерей, галереи им. Айвазовского.

Поистине гражданский и профессиональный подвиг совершали музейные сотрудники, эвакуируя бесценные собрания под артобстрелами, бомбежками, сумев в условиях перегруженности железных дорог, отсутствия финансирования, военной «неразберихи» в полной сохранности довезти их вглубь советского тыла. Оставшиеся на захваченной территории музейные специалисты с риском для жизни спасали музейные ценности от грабежа оккупантов.

Частью общего государственного плана эвакуации, разработанного в первые же месяцы Великой Отечественной войны, было спасение национальных ценностей культуры. Исключительно тяжелая в условиях первых месяцев войны, эвакуация протекала в разные сроки и напрямую зависела от военной обстановки, наличия материальных средств, компетентности, энергии и распорядительности сотрудников, заинтересованности исполнительных и партийных органов, от видения, наконец, проблем эвакуации местной властью, наличия транспорта и целого ряда обстоятельств, которые определялись суровым и жестоким военным временем.

27 июня 1941 ЦК ВКП (б) и Совет Народных комиссаров СССР издали постановление «О порядке вывоза и размещения людских контингентов», где определялись главные задачи и первоочередные объекты эвакуации. Принцип очередности эвакуации зависел от складывающейся обстановки, типа и значения учреждения.

По указанию Совета по эвакуации Народный комиссариат просвещения РСФСР разработал общий план эвакуации музеев. Областные и районные музеи эвакуировались при поддержке местных отделов народного образования. По степени ценности фонды всех музеев, центральных и части местных, были разбиты на три очереди — три срока. Эвакуация первой очереди была в основном завершена в июле 1941. К началу августа 1941 фашистские войска вышли к Днепру. В полосе обороны Юго-Западного и Южного фронтов стала неизбежной массовая эвакуация из Крыма.

На Южном берегу летом 1941 в числе 26 музеев Крыма действовали Ялтинский музей краеведения, Алупкинский историко-бытовой и художественный дворец-музей, дом-музей А. С. Пушкина в Гурзуфе, филиал Симферопольского антирелигиозного музея и сельскохозяйственный музей в Ялте. Все они находились тогда в ведении Народного комиссариата просвещения Крымской АССР, за исключением дома-музея А. П. Чехова в Ялте, который до войны курировался НКП РСФСР.

В условиях постоянно ухудшающегося положения на фронте, перестройки госбюджета, спасение музейных собраний Крыма не стало первоочередной заботой правительства Крымской АССР. Музейные учреждения полуострова предполагалось консервировать и вывозить в числе последних. Но и проведенная эвакуация в ряде случаев не обеспечивала сохранности культурных ценностей. В смелом расчете властей на то, что Красная Армия быстро остановит наступающего противника, часто эвакуация музейных экспонатов осуществлялась в районы ближнего тыла. Так, например, погибли эвакуированные в Армавир 18 октября 1941, во время боевых действий на Северном Кавказе, наиболее ценные коллекции Центрального краеведческого музея Крыма: археологические, картографические, этнографические.

Не до конца ясна судьба собрания Ялтинского музея краеведения. В государственном архиве АР Крым в фонде Крымского областного отдела пропаганды и агитации сохранились документы о том, что «…ценнейшие античные коллекции, коллекции ковров, фарфора, изделия из слоновой кости, бронзы, художественные вышивки и ткани… готовили к эвакуации. Часть эвакуированного имущества была направлена в Сталинград». В то же время, в статье С. А. Андросова «Музеи Крыма в годы Великой Отечественной войны» читаем о том, что «В Уральске (Казахстан) получила временное пристанище часть коллекций Ялтинского краеведческого музея»…

Весьма противоречивы в источниках сведения о коллекции Пушкинского музея в Гурзуфе: по архивным сведениям, экспонаты в семи ящиках, сданные директором Горбуновой, были погружены на пароход 31 октября 1941 и отправлены через Новороссийск в Сталинград. Однако директор Алупкинского дворца-музея С. Г. Щеколдин в «Отчете о разграблении ценностей Алупкинского историко-бытового и художественного дворца-музея фашистскими оккупантами» от 2 мая 1944 указал, что лично перевез ящики Гурзуфского домика-музея А. С. Пушкина из Ялтинского порта на склад Ялтинской городской управы, откуда они позже были вывезены немцами в Симферополь.

В обстановке всеобщей неуверенности, отсутствия объективной информации, несогласованности действий военных и гражданских служб, страха и начинающегося голода, к счастью, были люди, отчетливо представлявшие, какая опасность грозит ценным коллекциям крымских музеев. Одни из многих, чьи имена сохранились в архивных документах и памяти нескольких поколений — Я. П. Бирзгал, в то время — директор Симферопольской картинной галереи и Председатель Союза советских художников Крымской АССР, А. И. Полканов — искусствовед, в 1941 г. — заместитель директора Симферопольской картинной галереи, в годы оккупации — директор Симферопольского краеведческого музея. С. Г. Щеколдин — директор Алупкинского музея в годы фашистской оккупации, А. К. Тахтай — хранитель Херсонесского музея.

Жители Севастополя помнят подвиг директора Севастопольской картинной галереи — М. П. Крошицкого. Укрывая картины от артобстрелов и бомбежек, где только возможно, он в разрушенном городе сумел сохранить все основные коллекции музея. Ночью 19 декабря 1941 под сильным огнем галерею удалось погрузить на военный корабль — лидер эсминцев «Ташкент». Преследуемое фашистской авиацией, судно вышло в море. Чрез 2 дня с серьезными повреждениями, под большим креном «Ташкент» достиг порта Батуми.

Специалисты-«музейщики» по призванию и по духу понимали, что владение уникальным культурным наследием накладывает на государственные учреждения и должностных лиц самые серьезные обязательства, несмотря на войну. 1941 год изменил многое в сознании людей того времени и стал испытанием на нравственные ценности для целого поколения. При полной самоотдаче одних имели место коррупция, безответственность, безразличие и привилегии для других.

С началом войны по стране в целом проходило резкое сокращение материальной базы культуры, сокращение числа учреждений культуры, связанные с огромными военными расходами. Летом 1941 в Симферополь из Москвы поступила Директива Управления по делам искусств при Совете Народных комиссаров о сокращении финансирования музейных учреждений и переводе на консервацию экспонатов. Председатель Крымского Управления по делам искусств тов. Камилев понял это как произвольное уменьшение ставок музейных сотрудников, полное свертывание экспозиций. В музеях началось «повальное» сокращение штатов. «Урезались» должности не только научных сотрудников, что было понятно в условиях войны, но и специалистов, отвечающих за основу основ любого музея — музейные фонды, — ученые хранители. Зарплата музейного специалиста с большим стажем работы приравнивалась к зарплате завхоза и уборщицы. Люди, отдавшие годы служению музею, сохранению культурного наследия, фактически оказались на улице.

В Бахчисарайском дворце-музее, несмотря на стабильный доход музея от фотографирования, летом 1941 был сокращен весь штат сотрудников, включая директора и ученого хранителя. Старинные коллекции тканей, ковров, рукописей, миниатюр, карт были сданы на склад и доверены полуслепому завхозу-инвалиду и уборщице, совершенно не знакомым с методами хранения старинных музейных ценностей. Причем, передача ценнейших экспонатов почти во всех музеях проходила зачастую не по инвентарным книгам, а, так сказать, «на веру». Примерно в такой же ситуации оказывались и другие музеи Крыма. Например, в Алупкинском дворце-музее летом 1941 был сокращен ученый хранитель, штат научных сотрудников и экскурсоводов, временно оставлен лишь директор (не музейный специалист), заработная плата которого была уменьшена в 2 раза, сторож и уборщица. Заведующий экспозиционным отделом С. Г. Щеколдин, директор Алупкинского музея в годы фашистской оккупации, после увольнения из музея вынужден был работать бухгалтером в пекарне.

Консервация музейных коллекций проходила при почти полном отсутствии упаковочного материала, так как финансовые органы в связи с военным временем сняли все ассигнования на оперативные расходы. Транспорт для перевозки подготовленных к эвакуации экспонатов местные власти давали очень неохотно. Фронт неумолимо приближался к полуострову, поэтому на возникающий хаос, безответственность и злоупотребления при эвакуации «ответственные лица» не обращали внимания.

В Государственном Архиве (ГА) АРК находится письмо директора Симферопольской картинной галереи Я. П. Бирзгала, без даты, но, вероятно, написанное в июле 1941, адресованное в Москву — в музейный отдел Комитета по делам искусств СССР и секретарю ОК ВКП (б) Крымской АССР тов. Кулакову, в котором говорится о том, в каком тяжелом положении оказались 26 крымских музеев, Бирзгал также указывал на необходимость их срочной эвакуации: «Я считаю, что в настоящем угрожаемом для Крыма положении все эти ценности (т. е. экспонаты музейных коллекций — авт.) должны быть если не вывезены, то, по крайней мере, упакованы и спрятаны в безопасные места. По этому вопросу неоднократно говорил с рядом руководителей Крымского правительства, но каких-либо указаний не получал… Все же мне кажется, что такая инертность… и отсутствие каких-либо указаний не соответствует интересам Республики, поэтому я прошу ещё раз поставить вопрос… о сохранности музейных ценностей на обсуждение Крымского правительства».

Сейчас очень сложно найти документальные подтверждения того, были ли предприняты какие-то действенные меры по письму. Известно только, что некто тов. Спектор — второй секретарь ОК ВКП (б) упрекал Яна Бирзгала за, якобы, панические настроения, недопустимые в военное время. Возможно, в случае своевременной эвакуации музейных коллекций потери художественных ценностей могли быть значительно меньше. Однако, когда части фашистских войск уже рвались от Геническа на Арабатскую стрелку, а вражеская авиация бомбила шоссейные и железные дороги, порты, местным властям было уже не до уникальных музейных экспонатов, к тому же, национализированных в недавнем прошлом из имений «бывших». С точки зрения человека, живущего в относительно благополучный период и родившегося через много лет после окончания войны, легко говорить о том, что необходимо было бы предпринять, если бы… Но следует учесть, что тогда шли только первые месяцы войны, и мало кто представлял всю полноту бедствий, обрушившихся на страну.

В конце сентября 1941 настала очередь эвакуации музеев Крыма. Однако, к тому времени пропускная способность Южной и Сталинской железных дорог была явно недостаточной, отсутствовало необходимое количество порожних вагонов, погрузочных механизмов. Фонды южнобережных музеев и музеев Севастополя, картинных галерей Симферополя, Феодосии решено было вывозить морским транспортом.

Сведения об этапах эвакуации Алупкинского музея, Севастопольской картинной галереи в документах того периода противоречивы. В фонде Александра Ивановича Полканова, хранящегося в ГА АРК, сохранился дневник В. С. Малкова, уполномоченного Комитета по делам искусств СССР, руководившего эвакуацией крымских музеев из Керчи. Записи с 6 октября по 29 ноября 1941 рассказывают об эвакуации Феодосийской, Севастопольской, Симферопольской картинных галерей, Алупкинского историко-бытового музея. Скупые строки, записанные наспех, тем не менее, передают напряжение тех дней и тщетность попыток спасти уникальные коллекции. Вот лишь некоторые из них в изложении автора, касающиеся эвакуации Алупкинского историко-бытового и художественного музея:

3 октября 1941 г.. — просил дать водный транспорт для Алупки и Севастополя. Вечером виделся с Мезенцевым (начальником Черноморского пароходства в период эвакуации — авт.). Из Севастополя может взять танкером только в Новороссийск. В Алупку пойдет транспорт… Выбор пути из Севастополя или железной дороги на Керчь, или танкером в Новороссийск… Об Алупке — если задержится — не ждать её… 4 октября — Вопросы для СНК (Совета народных комиссаров — авт.). Недопустима задержка с Алупкой. Дать трехдневный срок… 10 октября — был в НКФ (Народный комиссариат финансов Крымской АССР — авт.), обещали все оплатить полностью для Алупки и для Симферополя… 17 октября — ответил Едлину требование Мезенцева — из Алупки доставить в Ялту автотранспортом, т. к. у него изменились условия… 18 октября — обещают послать судно в Севастополь и Ялту забрать грузы, о сроке ремонта транспорта (Мезенцеву)… 1 ноября — Жду ответов из Ялты и Севастополя. Требую от Мезенцева нового подтверждения об отгрузке ящиков.

Ещё в начале октября 1941 Комитет по делам искусств Крымской АССР командировал в Алупку для упаковки и подготовки к эвакуации экспонатов музея А. И. Полканова, в то время — заместителя директора Симферопольской картинной галереи. Александр Иванович справился с поставленной задачей в течение 2-х недель. Средства для покупки упаковочного материала после настоятельных просьб Бирзгала и Малкова по телеграфу перечислил Комитет по делам искусств. 15 октября Полканов был назначен и. о. директора Алупкинского дворца-музея и должен был сопровождать художественные ценности в эвакуацию до места назначения. Прежний директор Сайкин отбыл из Алупки сразу же, как только начались первые мероприятия по эвакуации.

По мере приближения фронта возрастали напряжение и неразбериха. Через Кореиз, Алупку по нижнему и верхнему шоссе шли отступавшие к Севастополю части Красной армии. Уполномоченный Малков из Керчи «бомбардировал» Крымское Управление по делам искусств телеграммами, добиваясь транспорта, денег на транспортировку музейных собраний, в том числе из Алупки и Ялты, уточнял маршруты эвакуации.

18 октября Полканов получил распоряжение свозить все 144 ящика упакованных коллекций в Ялтинский порт, куда за ним должен был зайти грузовой теплоход «Чайка» из Севастополя с коллекциями Севастопольской картинной галереи. Однако галерея не успевала: через Севастополь увеличилась перевозка раненых, передвижение воинских частей, что срывало все сроки эвакуации. Перевезти в Ялтинский порт из Алупки удалось лишь 43 ящика, а 101 остался во дворце. 27 октября из Керчи в Алупку пришло трагическое известие о том, что картинная галерея г. Симферополя, погруженная на корабль, готовый к отправке, была полностью уничтожена при налете фашистской авиации. Эвакуация Алупкинского музея отодвигалась день за днем. А. И. Полканов вплоть до 30 октября получал противоречивые указания, маршруты следования менялись: сначала Туапсе, затем Баку, Ташкент, куда первоначально должна была вывозиться и Севастопольская картинная галерея. Но водного грузового транспорта все не было. 30 октября из Ялты ушел последний пароход, вывозивший людей и грузы. Телефонная связь с Керчью прервалась. Полканова срочно вызвали в Симферополь ввиду приближения фашистских частей. 31 октября в Симферополе уже не было ни советских войск, ни учреждений.

В Ялтинском порту, не дождавшись эвакуации, осталась часть упакованной коллекции Алупкинского дворца. Из самого дворца не удалось вывезти столовый и хозяйственный фонд Воронцовых: фамильные столовые сервизы, бокалы, предметы хозяйственного обихода. Остался и многотомный архив Воронцовых, экономический и эпистолярный архивы. Помимо основного фонда музея, в Алупке накануне войны на временном хранении находилась выставка русской живописи и графики в количестве 183 экспонатов из государственного Русского музея Ленинграда. 3 ноября через Алупку прошли последние части Красной армии. За несколько дней до этого окончательно прекратилась поставка какого-либо продовольствия. Горисполком, милиция, пожарная часть выехали в Севастополь. Вплоть до 6 ноября в маленькой Алупке продолжались погромы магазинов, продовольственных баз, аптек, домов отдыха, санаториев. Вечером 4 ноября горели ресторан, клуб, гостиница.

В Ялте тоже царила паника. Войска Ялтинского гарнизона оставили город в первых числах ноября. С 4 по 7 ноября в городе был период безвластия, активизировались криминальные элементы. И здесь население громило ставшие бесхозными магазины, запасаясь всем, что попадало под руку. Уже в конце октября советские деньги на черном рынке никто не брал, продукты можно было обменять только на вещи.

При отходе советских войск исполнялась директива СНК СССР и ЦК ВКП (б) от 29 июня 1941, требовавшая тактики «выжженной земли», поэтому уничтожалось все ценное имущество. Из массандровских подвалов в огромном количестве вино по трубам сливалось в речку Дерекой. Обливались керосином и поджигались продовольственные склады. Горела нефтебаза, была выведена из строя городская электростанция. Погибли в огне дворец «Дюльбер» в Мисхоре, Малый Ливадийский дворец.

В сгоревшем дворце эмира Бухарского до оккупации размещался Ялтинский краеведческий музей, в 14 залах которого размещалось свыше 12 тысяч экспонатов. Редкие античные коллекции, собрание старинных ковров, японского и китайского фарфора, изделий из слоновой кости, бронзы, художественная вышивка, старинные ткани стали добычей огня и грабителей. Сотрудники музея из пепелища смогли спасти лишь 1400 предметов, позже сохраненные в Ялтинском доме учителя. Исполняющая обязанности директора Афанасьева после оккупации провела кропотливую работу по составлению акта ущерба, причиненного музею. Все приходилось буквально восстанавливать по памяти.

Неутомимыми заботами М. П. Чеховой был сохранен в неприкосновенности в годы оккупации дом-музей А. П. Чехова. От бомбежек пострадал только сад. Благодаря личному мужеству Степана Григорьевича Щеколдина был предотвращен взрыв Воронцовского дворца и последующие поджоги.

В книге о судьбе музея и его сотрудниках в годы войны «О чем молчат львы» С. Г. Щеколдин вспоминал:

«Как только начала работать комендатура (оккупационная комендатура в г. Алупке — авт.) и организовалось городское управление, я обратился туда с просьбой разрешить поездку в Ялту, чтобы узнать о судьбе вывезенных музейных ценностей… В порту я увидел двух русских матросов, что-то делавших неподалеку от склада. Спросил их. „Вон ваши ящики, забирайте, пока не растащили!“… Склад был раскрыт настежь. Страшно и больно было видеть: на полу валялось несколько листов гравюр, затоптанных грязными сапогами; на одном из раскрытых ящиков стояла ваза… фарфора Веджвуд (из Голубой гостиной)! Из 43 ящиков, вывезенных из музея, семь были разграблены полностью. Что ж? Как я был прав, говоря Полканову, что не успеют эвакуировать. Что Полканов мог сделать? Он сделал, что мог. В Ялте ведь были те же два дня погромов, что и в Алупке, значит, ценности музейные грабили и фашисты, и наши граждане?»

Почти 20 лет спустя после освобождения Ялты газета «Советская культура» от 12 марта 1964 опубликует статью В. Замковского «Удивительная судьба картины». В ней будет идти речь о возвращении в собрание Алупкинского дворца-музея картины кисти французского живописца Греза «Женская головка» из довоенных фондов Алупкинского дворца-музея. Это полотно в числе других было подготовлено к эвакуации и оказалось в тех самых семи разграбленных ящиках. Некто Валентина Михайловна Румянцева — жительница Ялты — в годы оккупации обнаружила картину Греза в разрушенном здании морского порта. «Женская головка» была без рамы, изрезанной на куски. Вероятно, грабители прельстились лишь дорогой рамой. К сожалению, возвращение экспонатов в довоенные собрания — случаи единичные. Многое утрачено безвозвратно.

 

В ноябре 1941 захваченная немцами территория покроется сетью комендатур. Вместе с воинскими частями на оккупированной территории будут действовать и подразделения, выполнявшие специфические функции, например, штаб Розенберга «Айнзатцштаб» (т. е. оперативный штаб), занимающийся вывозом в Германию культурных и исторических ценностей. Его филиалы были организованы во всех оккупированных областях. «Айнзатцштаб» проявлял повышенный интерес к музейным собраниям, что было связано с проведением операции «Линц».

Оккупанты стремились реализовать идею Гитлера: создать в Линце, в Австрии, музей всех времен — уникальное собрание произведений искусства всех порабощенных стран. Фюрер особым указом назначил ответственным за вывоз награбленных в оккупированных землях культурных ценностей рейхсляйтера восточных областей А. Розенберга. Центральный оперативный штаб находился в Берлине, отделения дислоцировались в столицах республик или областных центрах оккупированных территорий. В Крыму штаб Розенберга размещался в Симферополе.

Оккупационными властями была разрешена торговля антиквариатом. Например, через комиссионные магазины Симферополя проходили редкие полотна зарубежных и русских художников, старинные ювелирные изделия, хрусталь, майоликовые вазы. Однажды был выставлен на продажу портрет Айвазовского с автографом художника, коллекция писем русского писателя А. Ф. Писемского.

После освобождения Крыма Ян Бирзгал составлял акты ущерба, нанесенного музеям Крымской АССР в период оккупации, для Государственной Чрезвычайной комиссии. В докладной записке на имя академика Грабаря — Председателя Всесоюзной комиссии по охране памятников искусства и старины — он укажет, что рабочая группа крымского Айнзатцштаба, возглавляемая Шмидтом и его заместителем Вайсером систематически подвергали разграблению коллекции Воронцовского дворца. Оценку экспонатов Я. П. Бирзгал проводил в золотых рублях в ценах до 1914. Согласно его докладной записке, Алупкинский музей не досчитается 327 картин на сумму 555 337 руб. золотом; гравюр — в количестве 152 154 шт. на сумму 2 573 золотых руб.; художественного фаянса и фарфора — 345 шт. на сумму 11 425 руб. золотом; серебра, бронзы, предметов историко-бытового значения — 34 шт. на сумму — 21141 руб. золотом. Общая стоимость разграбленного 622 943 руб. золотом. Среди расхищенных картин — подлинные работы Джордано, Караваджо, Маратти, Лоуренса, Доу, Брюллова, Шишкина, Куинджи, Грекова.

Весна 1944 принесла полуострову долгожданное освобождение. Ещё через год пришла весна Победы, а вместе с ней непременно должно было прийти и счастье, как тогда казалось — на долгие годы. 16 апреля в Алупку вошли части Красной Армии. Первыми посетителями Воронцовского дворца были воины-освободители. Областное управление культуры вынесло Щеколдину в приказе благодарность за сохранение дворца-музея и его ценностей. А 4 мая Степана Григорьевича неожиданно вызвали в горисполком и без предъявления ордера на арест отправили в тюрьму, находящуюся прямо во дворе горисполкома. По злой иронии судьбы именно оттуда Степан Григорьевич в июле 1944 услышал по радио голос диктора Левитана, читавшего указ Верховного Совета СССР о благодарности Щеколдину С. Г. за спасение уникального дворца… На всей освобожденной территории действовало секретное указание Сталина: ответственных работников, оставшихся на оккупированной территории, независимо от причин, работавших или не работавших при немцах, подвергать «карантину» — изоляции от 5 до 15 лет. Кроме того, нашлись и доносчики. Спустя полгода после ареста, Степана Петровича обвинили в коллаборационизме, приговорив к десяти годам исправительно-трудовых лагерей с поражением в правах.

Директор центрального краеведческого музея Симферополя А. И. Полканов, в 1943, когда фашисты уже начали отправку в Германию награбленных ценностей, с помощью военнопленного шофера Ивана Иваницкого сумел «выкрасть» с фашистского склада награбленные художественные ценности: два ящика с упакованными картинами художника Богаевского, ящики с экспонатами Русского музея Ленинграда, накануне войны экспонировавшимися в Алупкинском дворце, три ящика с портретами Айвазовского, которые фашисты забрали из квартиры вдовы художника, сундук с нумизматикой из Феодосийского краеведческого музея. Полканову удалось спрятать ценные экспонаты в одном из тайников музея.

В годы оккупации в Симферополе шли повальные обыски. Под видом сотрудников музея (научного работника, кассира, садовника, дворника) Александр Иванович сумел укрыть от оккупантов нескольких коммунистов и комсомольцев, в том числе, родственников музейных сотрудников. Полканов поддерживал связь с партизанами Северного объединения, ему удалось переправить в отряды 10 кг медикаментов из довоенной экспозиции отдела Народного здравоохранения. Нетрудно догадаться, чем могло это обернуться для самого Александра Ивановича и его семьи, даже в случае малейшего подозрения оккупационных властей.

13 апреля Симферополь был освобожден советскими войсками, а всего через неделю — 21 апреля — музей был открыт для посещения в довоенном оформлении. Посетителями, в основном, были офицеры и солдаты Красной Армии. Книга отзывов пестрела восторженными записями о сотрудниках музея, сохранивших его от фашистского разграбления. Уцелела и большая часть научной библиотеки «Таврика», в фондах которой хранилось собрание раритетов. Полканова вызвали в Крымский областной комитет партии, ему была вынесена благодарность от имени Бюро обкома «за высокую патриотическую деятельность во время оккупации». Александра Ивановича должны были представить к правительственной награде. Но 9 мая директора музея арестовали, предъявив обвинение по статье 58 Уголовного кодекса, т. е. агитация против Советской власти. Военный трибунал, понимая абсурдность обвинения, отказался рассматривать его дело, ввиду отсутствия состава преступления. Следователь, ведущий дело Полканова, дважды (!) отправлял документы в Москву в Особое Совещание, его дважды возвращали по тем же мотивам. Но все-таки следователь «добился» через так наэываемую «тройку» Крымского ОГПУ (одно из менявшихся наименований советской спецслужбы — ВЧК, НКВД, ОГПУ — ред.) осуждения на 5 лет.

Супруга Александра Ивановича, пройдя ряд судебных инстанций, смогла добиться пересмотра дела. Новый следователь, ознакомившись с материалами, вызвав свидетелей, дал заключение о прекращении дела, отправив его на утверждение в Москву. Полканов уже принимал поздравления от начальства колонии, когда из Москвы пришло письмо на имя супруги Александра Ивановича: «Ваша просьба о пересмотре дела Вашего мужа отклонена…». Неумолимая схема секретного указания Сталина продолжала свое действие — ответственные работники, оставшиеся в оккупации, подвергались «карантину» от 5 до 15 лет. Полканову «повезло», ему дали только 5 лет, вероятно, спасло юридическое образование Александра Ивановича, помогавшее ему уходить от коварных вопросов следователя. Эти годы он проведет в лагере под Симферополем. Выйдя из заключения в 1949, будет трудиться над картотекой курганов и памятников архитектуры Крыма, составив более 2000 научных паспортов.

Судьба Яна Петровича Бирзгала, директора Симферопольской картинной галереи, сложится более удачно, но далеко не просто. В мае 1944 он будет отозван Комитетом по делам искусств из эвакуации (Ереван) и командирован в Крым, возглавит Союз советских художников Крыма, станет инициатором и организатором первых послевоенных художественных выставок. С этюдником в руках исходит окрестности Севастополя, Керчи, Феодосии, создавая акварельные эскизы ещё свежих следов боев и разрушений. Позже его рисунки войдут в альбом «Битва за Крым», выпущенный типографией Крымиздата в 1947. Кроме того, им будет проведена огромная работа по обследованию музеев и исторических памятников Крыма после фашистской оккупации, составлены акты причиненного ущерба.

Указом Президиума Верховного Совета Крымской АССР от 11 мая 1945 в ознаменование годовщины освобождения Крыма и за выдающиеся заслуги в области развития искусства Крымской АССР Бирзгалу Яну Петровичу будет присвоено звание «Заслуженный деятель искусств Крымской АССР». Однако, в послевоенной работе Бирзгала не все складывалось столь благополучно. Обладавший прямым бескомпромиссным характером, Ян Бирзгал, бывший командир полка литовских стрелков в годы гражданской войны, ученик академика Николая Самокиша, вероятно, был «неудобен» чиновникам от культуры. На совещании директоров и хранителей художественных музеев в 1946 в Москве Ян Петрович достаточно резко критиковал работу Комитета по делам искусств РСФСР, упрекая ответственных работников за невнимание и отсутствие поддержки крымским музеям, которые в послевоенные годы испытывали серьезные финансовые трудности. Кроме того, Комитет не спешил инициировать повышение заработной платы музейным работникам, которая, по сравнению с другими ведомствами, была самой низкой.

Негласно Бирзгал попадет в списки неблагонадежных лиц, постепенно все меньше работ Яна Петровича будет публиковаться в крымских газетах и журналах, через несколько лет крымский Главлит (сокр.: Главное управление по охране государственных тайн в печати, цензура — ред.) подвергнет его статьи о крымском искусстве обструкции. Чиновничья травля всегда бывает организована очень умело — какими-то анонимами в Крыму стали распространяться слухи о, якобы, причастности Яна Петровича к пропаже картин из фондов картинной галереи во время эвакуации, хотя на глазах Бирзгала 27 октября 1941 в Керченском порту под вражеской бомбежкой погиб пароход с музейными коллекциями. Подозрения были совершенно бездоказательны, но, увы, ложь часто оказывается гораздо «живучее» истины и умеет больно жалить. В июне 1946 Ян Бирзгал решает сложить с себя полномочия Председателя Правления Союза советских художников Крыма. Спустя два года он навсегда покинет полуостров, для сохранения культурного наследия которого им было столько сделано…

Рядовой посетитель крымских музеев, знакомясь с их коллекциями, вряд ли задумывается о судьбе того или иного экспоната, а тем более об именах музейщиков-подвижников, благодаря которым сохранены уникальные произведения искусства. В годы войны на долю крымских музеев выпали суровые испытания. Хочется надеяться, что в архивных документах исследователи смогут найти новые факты, проясняющие судьбы уникальных довоенных коллекций и имена незаслуженно забытых людей, кому сегодняшние музеи обязаны своим спасением.

Вместо послесловия

Давно ушла в историю трагическая осень 1941. Мы живем в другом времени, в другой стране, в реалиях свободной экономики. Успешно развивается украинский арт-рынок, множатся отечественные аукционные дома, происходит постоянная миграция раритетов. В этот «формат успеха» как-то плохо вписывается современный отечественный музей, в наследство которому от советского прошлого достались скудные бюджетные средства для пополнения фондов, маленькие зарплаты и жалобы на отсутствие помещений и текущие крыши. В прессе регулярно идут дебаты чиновников о том, какие инвестиции в культуру лучше: частные или государственные… Но, пока эти вопросы не переведены в практическую плоскость, ожидать серьезных перемен на рынке «культурных инвестиций» не приходится. Новоявленные меценаты пытаются любить больше «себя в искусстве», нежели «искусство в себе».

Музеи переживают другую непростую осень — осень-2008 с экономическим и политическим кризисом, и, как всегда, пытаются решать проблемы самостоятельно. Невольно вспоминается «шевчуковское»: «…доползем ли, доживем ли до рассвета?» — Не доползем, и не долетим, но дойдем. Должны дойти, ибо без музеев — страна, не страна, а территория, а мы — не народ, а электорат.

Вспомним слова директора Эрмитажа Михаила Пиотровского: «Культурное наследие дано нам, подобно природе, не в полное распоряжение, а в пользование, с обязательством умножить и сохранить его для следующих поколений». А ещё поклонимся памяти тех, благодаря кому музеи Крыма выжили в суровую военную годину.