Князь Дмитрий Романов. Впервые в Ливадии...

Татьяна ГУЧАКОВА
Михаил РОЗЕНШТЕЙН, «Я»

В 2009 — 2010 исполняется 90 лет Великого русского исхода, начавшегося весной 1919 с ухода из Алупки на английском крейсере «Мальборо» нескольких членов царской династии Романовых и завершившегося осенью 1920 — после разгрома Врангеля и захвата Крыма Красной армией. Большой цикл публикаций, посвященных тем драматическим событиям, «Я» открывает републикацией эксклюзивного интервью с Князем Дмитрием Романовым, прямым потомком Российского Императора Николая I, побывавшем в Крыму — впервые за свою долгую жизнь — в середине мая 2006.

Журналисты «Я» долго ходили вместе с ним по Ливадийскому дворцу…Прекрасно говорящий по-русски, обаятельный. Высоченный, как все представители этой ветви дома Романовых… И, кстати, сохранивший фамильное сходство...

— Дмитрий Романович, вы в Крыму в первый раз. Какие ощущения от «Дюльбера», Ливадийского дворца — мест, напрямую связанных с историей вашей семьи?

— Я только через несколько дней начну думать и вспоминать о том, что я видел, как-то формулировать мысли. А сейчас настолько трудно… Сегодня я побывал в родовом поместье «Дюльбер» (ныне санаторий Верховной Рады Украины — ред.). Когда мы туда вошли, я позвонил брату в Италию и сказал: «Я нахожусь здесь!» Это же эмоции…

Мой отец в 1919 году оставил свою землю навсегда. Именно отсюда, из Ялты, он отплывал на борту крейсера «Мальборо», вместе с императрицей Марией Федоровной (супругой Александра III и матерью Николая II — ред.) А вот теперь его сын — стоит здесь! Это немного трудно. Это нужно понять.

— 1919 год. Как вашей семье удалось выжить, уцелеть? Мы знаем, насколько трудные были времена, мы знаем, что произошло с царской семьей…

— Конечно, трудные для нас времена. Шестнадцать членов семьи были убиты.

Но трудные и для России. Вы подумайте — миллионы и миллионы погибших. Это ведь не статистика, это судьбы людей.

Я родился во Франции, я никогда не слышал от моих родителей слов: как было когда-то хорошо, как жалко… Никогда. Они начали новую жизнь. Они знали, что никогда не вернутся, но хотели, чтобы их сыновья говорили по-русски, сохранили свою культуру.

— У вас хороший русский язык…

— Вы знаете, это не очень легко дается. Потому что в Дании я всегда говорю по-датски или по-английски. Иногда по-французски, иногда по-итальянски. Но нужно все время продолжать говорить на языке, чтобы его не забыть. Например, в Египте я выучился арабскому языку. Это нетрудно, когда вы живете в стране семь лет. Правда, это была разговорная речь, я никогда не умел писать и читать. Уехал, прошло два-три года — все забыл…

У моего старшего брата нет проблемы с русским языком, потому что он больше учился, больше знал русскую историю, а мне нужно было, когда мне было девять лет, уже учиться итальянскому…

— Хорошее знание русского языка характерно для всех потомков Романовых?

— Почти. Когда мы встречались в Париже в 1992 году, по-русски не говорил только один Ростислав из Чикаго. Он самый молодой из кузенов, потомок великой княгини Ксении. Его родители решили, что теперь они американцы, и их сын должен посвятить себя только бизнесу. В начале встречи он даже не знал, кто есть кто из его родственников…

— В 1998 году вы сопровождали из Екатеринбурга в Петербург останки императорской семьи…

— Даже сейчас, спустя несколько лет, я вспоминаю это как самые ужасные часы в моей жизни.

— Если вам неприятно это вспоминать, может быть, сменим тему?

— Нет, думаю, об этом стоит рассказать. Накануне захоронения мой брат Николай, являющийся главой семьи, сказал мне, что, на его взгляд, будет неправильно, если останки отправят из Екатеринбурга в Петербург, как какую-нибудь посылку. Их обязательно должен сопровождать кто-то из нас. Этого же мнения придерживалась и вся семья (нас около пятидесяти человек), и семьи, близкие к нам, такие, как князья Юсуповы. Разумеется, тем, кто прилетал из Австралии или Соединенных Штатов, это было бы трудно, а я уже не один раз был в России, говорю по-русски, и нам показалось правильным, что в Екатеринбург полечу именно я.

До последнего момента не знал — какой будет процедура, кто примет в ней участие. Я был единственным Романовым, бывшим в тот момент в Екатеринбурге, и два с половиной часа я стоял и смотрел, как останки девяти человек по кусочкам складывали в гробы. И дело было даже не в том, что видеть такое, мягко говоря, неприятно. Я стоял и думал, что мой отец играл с дочерьми императора (они были красавицы), а я сейчас вижу, что от них осталось.

Единственное слово, адекватно описывающее мое тогдашнее состояние, это ужас.

Потом, во время перелета, пилот сказал, что в Петербурге будет Ельцин. Тогда я понял, что все делается официально. Я никогда не забуду то, что тогда сказал Ельцин. Он сказал: «То, что мы сделали — это было нехорошо». А для нас это было важно — услышать эти слова.

Бывает всякое — убили президента, убили министра — в политике такое случается. Но убить целую семью, детей — это совсем другое. Было важно, что президент Российской Федерации сказал это нам, Романовым.

— Ливадийский дворец сейчас — это не только музей — это место проведения всевозможных светских раутов, презентаций, конференций…

— Вы знаете, я родился за рубежом, во Франции, и с самого начала я научился у моих родителей, что надо помнить язык, помнить семью, помнить религию, но не вспоминать и не думать о каких-то потерянных материальных вещах. Мы никогда об этом не говорили. А как я отношусь к современному использованию дворца — мне нечего на это ответить. Просто это уже не мое дело.

— Можно было бы ожидать чувства обиды… А вы занимаетесь благотворительностью, везете помощь в Россию, Украину, то есть, по сути, ту страну, которая так обошлась с вашей семьей…

— Может быть, это кажется нелогичным — убили шестнадцать членов семьи, а я приезжаю сюда с помощью. Но, а сколько людей здесь убили во время войны? И война, и голод, и белые, и красные… Я всегда говорю: какая же разница между братьями, которые воюют на стороне красных или на стороне белых? Когда их убили — какая разница для их матери?… Я политикой никогда не занимаюсь.

— В постсоветское время интерес к истории царской семьи возрос…

— Это история не только нашей семьи. Это история всего русского народа. И украинского, и белорусского… А кто я? — Я просто Дмитрий Романович, Дима, младший сын своих родителей. Я люблю поболтать, пошутить, водки… не сильно много, красного вина — с удовольствием. У меня обычная, нормальная жизнь. И вдруг здесь я превратился в человека, который почему-то всем интересен, у которого берут интервью. Оказывается, здесь я не просто Дима. Странное ощущение…

— На этой земле вы воспринимаетесь как некий символ.

— Вот именно — символ. Подумайте — как можно быть символом? Это для меня очень удивительно. Я понимаю — датская королева. Мы с ней знакомы и можем непринужденно общаться, но если это официальная встреча, то обращаюсь к ней только «Ваше Величество». Она все время символ, с утра и до вечера, а я — я человек свободный.

— Чем вы занимались в жизни?

— Это длинная история. У вас есть время? (Смеется). Я расскажу.

Когда мы в 1936 году переехали из Франции, потому что во Франции были политические проблемы, мы поехали в Италию, потому что сестрой моей бабушки была королева Италии Елена. Там было спокойнее. Потом в 1940 году Италия нашла, что быть с Гитлером — это хорошая идея. Мы сидели спокойно и ждали, надеялись, что скоро все это окончится. Становилась все хуже и хуже. Гитлер атаковал Советский Союз… Все это вы знаете.

Когда, в конце концов, война окончилась, мы решили на несколько месяцев уехать в Египет. Потому что итальянская королева находилась там, а в Италии было ужасно — как во всей Европе, как в Советском Союзе, как в Германии, во Франции. Думали, что уехали на месяц, а остались там на семь лет.

Вы спрашивали, что я делал? Когда мне было девятнадцать лет, я начал работать на заводе «Форд» в Египте механиком. Интересной была жизнь. В пять часов утра — на работу. Жара невероятная. А в два часа начиналась уже совсем другая жизнь — пляж, красивые барышни, иногда — танцы вместе с друзьями, правда, не слишком поздно — ведь завтра в пять часов опять на работу. Это была моя первая работа.

Через семь лет мы вернулись в Италию. Я работал там в корабельной компании секретарем главы этой компании — не очень интересная работа. Но на каникулах я поехал в Скандинавию и встретил датскую семью. Одна из дочерей была очень красива, и я решил оставить Италию, посмотреть, как там. Посмотрел…

Я обвенчался в Дании с моей первой супругой и начал работать в банке, несмотря на то, что я ненавидел все, что связано с деньгами и подсчетами. Но моя работа заключалась в контактах с дипломатами (благодаря знанию языков) — это было довольно интересно.

Что потом? Жизнь продолжалась. Мои родители остались в Риме, где и скончались. Моя первая супруга тоже скончалась от рака, и я в полном одиночестве жил в Копенгагене. Было время, когда мне казалось, что я на всю жизнь остался один. Работал в банке, но собирался уехать из Дании. Дания — замечательная страна, но для меня все же не родная. Детей у меня не было, а мой брат жил со своей семьей в другой стране. Для меня это был очень тяжелый период. Я долго думал, что же мне делать, чем заполнить образовавшуюся пустоту…

Тогда я встретил Феодору Алексеевну — Доррит. Доррит тоже была одна, её муж скончался много лет тому назад, хотя ей было легче, чем мне: у нее есть дочь. В 1992 году я решил поехать в Россию и пригласил Доррит поехать со мной. Русское посольство в Дании, в котором нас уже хорошо знали, предлагало составить нам специальную программу, но я хотел приехать тихо, без каких бы то ни было официальных церемоний и встреч. Для меня это было не просто поездкой, а переломным моментом в жизни, а в такие минуты лучше обходиться без посторонних. Когда мы в первый раз вошли в русскую православную церковь (это был Спасо-Преображенский храм), Доррит сказала мне, что это чудо. На следующий год мы приехали в Москву, а из Москвы — в Кострому, и там обвенчались. При этом возникла забавная проблема. Дело в том, что в святцах имени Доррит нет. Но имя Доррит, Доротея, переводится с латыни, как «божий дар». По-гречески — Феодора. Так что мы венчались, как Димитрий и Феодора.

— А как возник фонд «Романовы для России»?

— В 1992 году в Париже встретились несколько Романовых: два из Калифорнии, два из Нью-Йорка, один из Мадрида, один из Парижа, мой брат из Швейцарии. И мы сказали себе: какая наша роль в России?.. Мы посидели пять минут и решили: роль — никакая. Претендовать на что-то после того, что случилось в России и в Советском Союзе? Сказать кому то: это мой дом, пожалуйста, уходи? Стыдно было даже думать об этом. Тогда и решили, какая будет роль — благотворительная. И создали фонд, который в 1993 году и был зарегистрирован в Англии…

Кажется, что приехать и привезти людям подарки — это легко. Оказалось, что не так уж просто. Мы уже десять лет работаем вместе с Центром слуховой реабилитации «Аврора» — ведь надо, чтобы медики подобрали каждому именно то, что ему нужно. Правильно подобранный хороший слуховой аппарат — он меняет жизнь человека. Послезавтра мы будем вручать 20 слуховых аппаратов крымским ветеранам. Мне уже легче общаться со стариками, чем с детьми. И я скажу им: «Спасибо за то, что вы защищали Родину…»

 

Справка. Романов, Дмитрий Романович http://ru.wikipedia.org

Дмитрий Романович Романов (родился 17 мая 1926) — князь, праправнук царя Николая I по мужской младшей линии, правнук великого князя Николая Николаевича-старшего (1831–1891), внук великого князя Петра Николаевича (1864–1931) и черногорской принцессы Милицы Николаевны, сын князя Романа Петровича Романова (1896–1978) и графини Прасковьи Шереметевой (1901–1980).

Родился 17 мая 1926 г. на юге Франции, как и старший брат Николай. В 1936 г. вместе с родителями переехал в Италию, где королевой была Елена, родная сестра Милицы Черногорской, приходившаяся, соответственно, его отцу родной тёткой. Незадолго до освобождения Рима союзниками скрывался, так как немцы решили арестовать всех родственников итальянского короля. После референдума в Италии о монархии вслед за отрёкшимся итальянским королём и его супругой уехал в Египет. Работал на автомобильном заводе Форда в Александрии механиком, продавцом автомобилей. После свержения короля Фарука уехал из Египта, вернулся в Италию. Работал секретарём шефа судовой компании. В настоящее время живет в Копенгагене, служил в Датском коммерческом банке.

Знает русский, немецкий, французский, итальянский, английский, шведский, датский и арабский языки. С 1973 г. входит в Объединение членов Дома Романовых, с 1989 г. возглавляемое его старшим братом, князем Николаем Романовичем Романовым.

В 1953 г. как турист впервые побывал в России.

В июне 1992 г. стал одним из основателей и председателем «Фонда Романовых для России». Многократно приезжал в Россию. С точки зрения легитимистов, законных прав на престол не имеет, так как его отец происходит от неравнородного брака. Титулом князя предпочитает не пользоваться, но с датским королевским домом контакт поддерживает.

Коллекционирует ордена и медали. От своих черногорских родственников он унаследовал большую коллекцию орденов и медалей. Написал и издал на английском языке несколько книг о наградах — черногорских, болгарских и греческих. Работает над книгой о сербских и югославских наградах, мечтает написать книгу о старых российских и советских, а также о медалях постсоветской России. В настоящее время является крупнейшим специалистом по черногорской нумизматике и фалеристике.

Будучи в отпуске в Дании, познакомился со своей будущей первой женой Инге-Магной фон Кауфман (1936–1989), через год 21 января 1959 года венчался с ней в Копенгагене. Женат вторым браком на датской графине Доррит Ревентлов (род. 1942). Венчался с ней 28 июля 1993 г. в соборе в Костроме, в котором венчался на царство Михаил Романов. Детей от браков нет.