Валерий ВОЗГРИН, д.и.н., проф.. Крымчане, буквально «задерганные» постоянными турецкими вмешательствами, не могли даже наметить каких-либо конструктивных программ развития, не говоря уже о возможности выполнения самых скромных планов, как правило не соответствующих турецкой политике подавления самостоятельности своих крымских вассалов.
Зависимость ханства от Турции
Придя в Крым, османы завладели его юго-восточной береговой и предгорной частью — от Инкермана до Кафы, составлявшей едва 1/10 территории полуострова, даже учитывая занятые турецкими гарнизонами крепости Перекоп, Гёзлёв, Арабат и Еникале.
Получив, таким образом, в свое владение важнейшие прибрежные страте-гические опорные пункты, султан не мог силой даже небольших янычарских гарнизонов контролировать всю военно-политическую обстановку в ханстве.
Менгли-Гирей подчинился султану добровольно, на условиях, которые, очевидно, были обговорены им с Мухаммедом II. Хотя вряд ли правы некоторые авторы (напр., Хартахай Ф., 1866, 201), считавшие, что здесь был заключен формальный договор о вассалитете Крыма.
Скорее вассальные эти отношения устанавливались более или менее спонтанно в зависимости от конкретного положения обоих государств на данный момент. Так, при первых Гиреях — вассалах Турции — они выражались в постоянном безнаказанном нарушении турками чингизидской терэ, конкретно — в праве наследования престола.
В своей крымской форме этот ордынский кодекс предполагал, как указывалось выше, избрание нового хана строго по старшинству. Следовательно, чаще таким кандидатом становился не сын, а брат прежнего хана.
Турки же, придерживавшиеся шариата в его чистом виде, нередко выдвигали на этот пост какого-нибудь из ханских сыновей. Они постоянно держали у себя в Стамбуле одного или даже нескольких из них под предлогом получения образования и вообще воспитания при дворе наместника Аллаха.
На деле же они разжигали в юных принцах крови жажду власти, соблазняя их вполне реальной возможностью рано или поздно отведать «халвы властительства».
Вообще об этой проблеме будет сказано подробнее в другом месте; здесь же заметим, что если терэ не оставляла места сомнениям в выборе нового хана, то турецкое вмешательство делало споры о престолонаследии по сути перманентными. Причем если в других местах обычно в тронных интригах имел место конфликт между отцом и сыном, то в Крыму — между племянником и его дядей.
Нельзя сказать, чтобы крымчане воспринимали внедрение законов шариата безропотно. И если турки, понимая опасность национального единения татар в заморской провинции, всячески ему препятствовали, избрав орудием шариат, то татары с не меньшим упорством этому сопротивлялись. И даже если на бахчисарайском троне оказывался послушный Порте хан, безропотно обещавший ей любую поддержку, то взамен он просил, как правило, прежде всего разрешения сохранить освященный временем и традицией закон терэ, в частности порядок выбора хана, калги и нуреддина.
Там же, где терэ не противоречила шариату, ханы, конечно, оставались правоверными мусульманами. Более того, ценя эту религию как опору своей власти, обоснование ее законности и необходимости, они уделяли немало внимания тому, что сейчас называют «религиозной пропагандой».
Казалось бы, мелочь, но каждый новый хан, прибывая от султана с атрибутами власти, ступал на крымскую землю в строго определенном месте. Причем не в наиболее близком к Бахчисараю порту Ахтиаре (быв. Херсонес), а в Гёзлёве (ныне Евпатория — прим. "Я"), где уже в середине XV в. высилась соборная мечеть, занимавшая особое место среди мусульманских святынь (см. ниже).
Так, например, Менгли-Гирей остановился в 1478 г. здесь в своем дворце и лишь после того, как была отслужена при стечении массы правоверных торжественная служба, отправился в Бахчисарай в сопровождении местного дворянства и духовенства.
Кстати, с той же целью, т. е. укрепления трона, этот хан учредил сан и должность калги — нововведение, ничего общего с исламской идеологией не имеющее. Оно сохранилось после смерти этого хана, и, казалось бы, теперь путь к вмешательству Стамбула в дела крымского престолонаследия был закрыт — ведь хан сам мог назначить себе преемника.
Однако при наследниках великого хана, как правило уступавших ему в уме и дальновидности, институт преемничества стал использоваться с диаметрально противоположной целью (впрочем, возможно, не вполне по их вине). Султаны неоднократно назначали и калгу, и даже нуреддина по своей воле, отчего признавший этот выбор хан расписывался в отказе от собственной линии как во внешней, так и во внутренней политике — в противном случае его смещение Стамбулом становилось делом чистой техники.
Ну а что касается первого крымского калги, затем хана Мухаммед-Гирея, то он как бы в насмешку над стремлением Менгли укрепить таким образом престол Гиреев был в 1523 г. зарезан вместе с очередным калгой. Причем свершили это двойное убийство сами крымские аристократы, создавшие с этой целью комплот из беев-оппозиционеров. Не исключено, конечно, что они были связаны со Стамбулом, тут же приславшим воспитывавшегося до того при султанском дворе нового хана Сеадет-Гирея. То, что он был сыном погибшего в Крыму Мухаммеда, никакой роли, конечно, не играло: его постфактум «избрали» на трон те же беи, что убили отца. О тех чувствах, которые испытывал при этом, да и впоследствии к своему дивану Сеадет-Гирей, можно только догадываться...
Как видно, «избрание» хана беями стало отныне простой формальностью. Но и она была отменена чуть позже, в 1584 г., при утверждении на троне Ислам-Гирея, кстати первого, при ком на торжественных службах в мечетях имя султана стало упоминаться до имени властителя Крыма.
Отныне султану было достаточно прислать из-за моря одному из беев ханские аксессуары (почетную соболью шубу, саблю и шапку), а также хаттишериф (указ), как правящий хан безропотно уступал место избраннику Порты и готовился в дальний путь. Чаще всего — на о. Родос, обычное место ссылки опальных вассалов султана.
Чем же руководствовались турки, устраивая подобную бесконечную чехарду? Прежде всего тем, чтобы у власти не оказался хан, пользующийся единодушной поддержкой татар, популярный среди крымчан.
Так, например, Мюрад-Гирей (1678 — 1683), который был весьма авторитетен как среди дворян, так и среди простого народа благодаря своей удачной независимой политике, а также из-за приверженности к древним традициям (он поддерживал чингизидские обычаи, причем открыто), был снят Стамбулом именно за это. Однако, когда выяснилось, что место столь популярного в народе государя не осмеливается добровольно занять ни один бей, турки решили назначить преемника силой.
Избрали они при этом Хаджи-Гирея I, руководясь единственно важным для них аргументом в пользу последнего — крайней неприязнью к нему крымчан, которые, между прочим, и свергли его через полгода.
И это далеко не единственный пример нарушения населением Крыма установленного Стамбулом порядка. Таких случаев было много, хотя действующие лица менялись (ими могли быть и аристократы, и массы простого народа), как менялся и сценарий переворотов.
Вообще тема ханского правления в Крыму очень сложная, и выводить какие-то закономерности без специального исследования мы не решились бы. Как и безапелляционно заявлять, что «крымские ханы являлись простыми чинов-никами турецкого султана, которых он менял как перчатки (Надинский П.Н., 1957, 67).
Значение турецкого верховенства
для крымской государственности
Столь же сложен вопрос, почему Крым ханского периода так и не стал правильно организованным государством, отвечавшим требованиям совре-менности.
Самый общий, лежащий на поверхности ответ («тому виной турецкое господство» и т. д.) страдает недостатком именно своей поверхностности, предельной универсальности. Его вполне можно применить к любой турецкой провинции этой эпохи, но ведь положение каждой из них глубоко отличалось от ситуации, в которой оказался с турецким нашествием Крым. Попытаемся поэтому выявить хотя бы основные особенности этой ситуации, основные факторы, деформировавшие Крым как государство в течение «турецкого» периода его истории.
Прежде всего, нужно учитывать, что Крым, в отличие от большинства вассалов Турции, был мусульманским государством и управляли им, во-первых. мусульмане, а во-вторых, природные крымчане.
На первый взгляд это должно было укреплять государственные начала страны, но на деле в этом обстоятельстве немалая доля их слабости. Для большинства средневекового населения Крыма в отличие от других, христианских провинций Турции ислам и шариат являлись непререкаемым руководством в жизни, определявшим модель их социально-экономической и, что здесь важнее, политической активности.
Поэтому они должны были признавать верховенство султана по отношению к хану-земляку не только из-за сложившихся в результате завоевания Крыма реальных отношений вассалитета, но и исходя из религиозно-правовых положений, согласно которым султан являлся верховным халифом. И именно в честь султана, а не хана по пятницам в крымских мечетях совершалась торжественная хутба.
Да и сами ханы признавали верховенство султанов, давая им при вступлении на престол вполне земную клятву сражаться в любой войне на стороне Турции. Дополнительным, но весьма реальным аргументом в пользу весомости светского, т. е. военно-политического, превосходства султанской власти были упоминавшиеся выше турецкие крепости, весь турецкий домен в Крыму.
Верное в целом суждение о том, что султаны своевольно избирали на крымский престол послушных им ханов и с помощью этих марионеток успешно сдерживали государственное развитие Крыма (68), нуждается в весьма важном дополнении, также свидетельствующем о своеобразии — на сей раз внутриполитическом — средневековой крымской действительности.
Во многом османам помогали и даже активизировали их антикрымскую политику сами крымские татары. Вернее, те из них, кто оказывались способными принести общенациональные интересы единства и мощи государства в жертву собственным эгоистическим интересам. Неважно, какого плана были эти интересы — чисто экономического или династического, личного или родового, но объективно они шли во вред Крыму, и в этом аспекте мы их рассматриваем.
Упоминание о неблаговидной роли в ослаблении Крыма, которую играла часть самих татар, может выглядеть в устах некрымских историков предвзятым, как одна из, увы, нередких голословных попыток обвинить в бедах татарского народа самих татар или представить хоть немного в более выгодном свете врагов крымского народа. Поэтому обратимся к наследию историка, которого трудно обвинить в антикрымских настроениях, поскольку он сам — коренной крымчанин. Мы имеем в виду труды Мухаммед-Гирея, племянника уже известного читателю хана Сеадет-Гирея.
Вот как описывает этот татарский историк некоторые важные стороны государственной жизни, которой он был непосредственным свидетелем:
«Возьмут (турки), привезут одного султана (т. е. наследника. — В.В.) из ханских царевичей и с почетом и уважением делают ханом в Крыму. Становящийся ханом... с великим визирем заключает договор, по которому они обязываются употреблять всевозможно старания, чтобы помогать друг другу в войне. Дав это слово, становящийся ханом счастливец отправляется в свои крымские владения...
Но когда буйные или безрассудные из обитателей Крымского государства захотят двинуться, а хан не изъявит на это своего согласия, то, как только он попытается которых-нибудь из них взять в руки и подчинить своей власти, остальные дураки соберутся на сходку и составят представление, которое и отправят с одним или двумя негодяями к Двери Счастья (т. е. в Порту. — В.В.).
Конечный смысл этого представления очень скверный: «Мы, мол, не желаем этого хана». Напишут также одну-две кляузы... в Высокой Порте эти представления принимают без разбора, не исследуя ни главного, ни частного, а потом сейчас же шлют какого-нибудь кападжи-баши с фирманом и отрешают хана в отставку. А того не знают, что ханы тоже из древнего царского рода; что они также Тень Божья... что по священному закону Мухаммедову царям отставку давать не так легко: надо чтоб они были нечестивцы... отрешение же хана по словам каких-нибудь мятежников татарских есть чистое бесславие...
А тут из Порты между тем привезут какого-нибудь несчастного и с почетом и помпой делают в Крыму ханом... а становящиеся ханами по необходимости забывают свой долг... предаются изысканию средств против собственной немочи. Из боязни за собственное благополучие они не решаются поступать вопреки нраву беков и мурз, даже и виду в этом не показывают. Снискиваемые ими деньги и благосостояние отдают им, живя под сенью их охраны и мороча пустые головы татарских народцев, тоже носят ханское звание, да и как иначе возможно быть самостоятельным падишахом?» (цит. по: Смирнов В.Д., 1887, 316).
Столь обширная цитата имеет одно обоснование — она абсолютно точно отражает крымско-турецкие отношения рассматриваемого периода.
Сюда следует лишь добавить, что в отличие от беев лично хан был едва ли не совершенно беззащитен — его охранял в мирное время лишь отряд янычар, пользовавшихся правами экстерриториальности и поэтому нередко «грубивших» (там же, 324).
Бейская же оппозиция имела, как указывалось выше, постоянную гвардию, что делало любой антиханский комплот неуязвимым. У беев было даже традиционное место сбора для выступлений против ханов — Ак-Кая, близ Карасубазара (ныне это место широко известно как памятник природы Белая скала близ Белогорска — прим. "Я") .
Подобное положение ханов, несмотря на всю его сложность, прекрасно понимали их подданные, и это дополнительно подрывало ханские авторитет и власть. Более того, подобная ситуация эхом откликалась во всех без исключения сферах жизни крымчан, лишала их надежды на стабильность не только политическую, но и социально-экономическую.
В результате естественный для любого народа путь к социально-экономическому прогрессу деформировался. Государственное развитие было по сути парализовано в течение всего «турецкого» периода еще по одной причине — психологической.
Крымчане, в массе своей буквально «задерганные» постоянными турецкими вмешательствами, не могли даже наметить каких-либо конструктивных программ развития, не говоря уже о возможности выполнения самых скромных планов, как правило не соответствующих турецкой политике всяческого подавления личной инициативы и государственной самостоятельности своих крымских вассалов.
Османы и проблема татарских набегов
Некоторые исследователи, касаясь проблемы крымских набегов, утверждают, что мирные, торговые отношения между татарами и их северными соседями, славянами, с самого начала складывались как нельзя более перспективно и взаимовыгодно:
«... истощив свои силы во внутренней борьбе, они (татары) жаждали только покоя и другого идеала, кроме мирной пастушеской жизни, не видели», но с приходом в Крым турок мирная «политика крымцев переменилась в отношении христиан и приняла противоположный прежней политике характер», причиной чему был «тот фанатизм, который привили татарам покорители Крымского юрта турки» (Эварницкий Д.И., 1892, I, 393). Да и первый поход на русские земли был совершен не в дотурецкое время, а лишь в правление сына Менгли-Гирея, Мухаммеда, преступившего заветы отца, поддерживавшего всю жизнь самые добрые отношения с царем (Ерофеев И., 1907, 85).
Вспомнив же вышеприведенные данные о том, что ханы весьма долго не воспринимали богатый опыт в работорговле вначале русских, а затем крымских генуэзцев,
мы неизбежно придем к выводу, что и в этом промысле их стимулировали все те же турки, гаремам которых «понадобилась масса невольников обоего пола, особенно молодых девушек и мальчиков» (Эварницкий Д.И., там же).
Проблема крымской работорговли
Что же касается системы сбыта рабов, то она представляла собой длинную цепь, в которой крымский хан был лишь первым звеном, а последние терялись в других странах, часто весьма отдаленных, — рабов везли «в Констан-тинополь, в Азию, в Европу, на Восток и на Запад» (РИО, 1844, 167).
Самыми крупными покупателями на кафинском и гёзлёвском базарах были кроме турок итальянцы, берберы и испанцы (Кулаковский Ю., 1914, 131). То есть в эту цепь входили куда более цивилизованные по сравнению с «хищным, варварским» Крымом державы, давно уже поднявшие свою экономику до высшего мирового уровня.
Вспомним: «Между Фрисляндией и Шельдой лежит пиратская страна» — это строки о Голландии, самой передовой буржуазной державе Европы на протяжении ряда веков, стране с высокоразвитой техникой и сельским хозяйством, казалось бы не нуждавшейся, как полу- (чуть ли не до-) феодальный Крым, в этом допотопном промысле, но не гнушавшейся работорговлей и в Новое время.
Разница здесь была лишь в том, что голландские и североамериканские торговцы «черным деревом» промышляли в безвестных землях и перевозили в трюмах негров. Татары же продавали всем желающим уроженцев Восточной Европы — вот откуда их репутация «разбойников».
Казаки, которые в XVIII в. участвовали в кровавых походах по Лифляндии карателей фельдмаршала Б.П. Шереметева, торговали мирными жителями этой провинции. Но, поставляя лифляндцев на те же рынки Кафы и Гёзлёва, они, естественно, такой репутации у наших авторов не заслуживали. Очевидно, не в последнюю очередь оттого, что умыкали каких-то «чухонцев».
Татары же захватывали не только поляков и литву, но и украинцев, и русских, а это вещи разные. И негодование отечественных ученых на «разбойничьи набеги татарской орды, особенно (?!) на Московское государство» (Якобсон А.Л., 1973, 141) вполне понятно...
Работорговля как феномен всемирного распространения ныне прочно забыта, и вспоминают о ней лишь тогда, когда требуется оправдать праведный гнев «большого брата» на современных татар, выражающийся в очередных акциях, идущих вразрез с декларативным интернационализмом.
Сейчас актуальны, повторяем, совсем иные виды торговли, являющиеся преступлением против человечества, — например, наркотиками. Но никому не приходит в голову обратить публицистический гнев на начальное звено цепи наркобизнеса. То, что основная вина лежит не на темных, забитых крестьянах «золотого треугольника», выращивающих мак, а на дельцах более цивилизованного мира, ясно любому школьнику.
Аналогичная же ситуация, сложившаяся несколько веков назад в Причерноморье, настолько, очевидно, «запутанна», что разобраться в ней до сих пор не могут и самые компетентные специалисты-историки...
Войны Крыма
Войны, которые вели ханы в XV — XVIII вв. со своими соседями, обычно называют агрессивными — утверждение, с которым без серьезных оговорок согласиться невозможно.
Во-первых, можно ли называть агрессорами наемников, которым платили и которых направляли на своих врагов соперничавшие Турция, Москва, Литва, Польша, Запорожье? Случаев же этих множество; были примеры и использования татар во внутринациональных конфликтах (69) — это что, тоже агрессия?
Во-вторых, до сих пор не проведено глубокое объективное научное исследование действительных причин всех войн, что вели в указанный период Крым и его соседи. Сделанные же доныне общие выводы по этому поводу грешат предвзятостью и непоследовательностью.
Весьма показательно в этом отношении исследование А.Б. Кузнецова (1979). Работа, основанная на старых трудах русских и советских ученых, которые, по признанию автора, касаются лишь «отдельных сторон» большой крымской темы, претендует на «обобщающее» значение, на выявление «основных аспектов политики Крымского ханства в Восточной Европе вообще и в отношении России в частности» (с. 62) и уже поэтому заслуживает внимательного изучения.
Выводы, к которым приходит А.Б. Кузнецов, весьма знаменательны. Один из них — о том, что в Бахчисарае уже в XV в. были выработаны по отношению к России некие конкретные «захватнические планы», апробированные Турцией (с. 63), что позднее возникли агрессивные коалиция Вильно — Крым, «ось» Казань — Бахчисарай и т. п. (с. 64 — 65), имевшие ту же перманентную программу. Есть вывод и о «широком плане турецко-крымской экспансии» за счет России (с. 66), и о том, что даже поход Мухаммед-Гирея в 1521 г. имел целью «создать плацдарм (?!) для нового удара по России с юго-запада» (с. 69). При этом автора не смущает полное отсутствие документальных подтверждений существования этих планов. Но это, как говорится, мелочь.
Очевидно, историк имеет право и на умозрительные выводы, точнее — гипотезы. Не будучи даже поддержаны источниками, они обычно основываются на анализе реальных действий исторических лиц и народов. Но политика Гиреев также не «соответствует» выкладкам нашего автора.
Ханы неоднократно брали русские города (в том числе не только Киев, но и Москву), однако после этого неукоснительно оставляли эти территории, причем совершенно добровольно.
И когда однажды хан обещал калмыкам «расплатиться» с ними русскими городами, то московский дьяк разочаровал азиатов: «Это дело нестаточное, потому что крымцы не только города, и малой деревни никогда у нас не брали» (т. е. не отбирали навсегда — В.В.) (Соловьев С.М., VI, 579). И старый дьяк был прав, сумев, в отличие от современных ученых, отделить кратковременный набег от похода с целью захвата и аннексии чужой земли. Да, крымские набеги были удивительной «экспансией», она не имеет аналогов ни в догиреевской (вспомним 300-летнее монгольское иго), ни особенно в послегиреевской истории попыток завоевать Россию. Интересно, как бы владели несколько десятков тысяч кочевников огромной страной, если они и Крым-то не смогли уберечь от турецкой агрессии?
Наиболее, на наш взгляд, прав исследователь внешней политики ханства в XVII в. А.А. Новосельский, изучивший, в отличие от А.Б. Кузнецова, огромные документальные комплексы. Он пришел к недвусмысленному выводу: «Крымцы действовали совершенно самостоятельно и даже иногда вразрез с планами турецкого правительства» (1948, 422), т. е. не было общей программы агрессии.
Об отсутствии какого-то постоянного собственного стратегического плана борьбы с Москвой говорит и их тактика — татарские набеги «были довольно слабыми, совершались небольшими силами и не проникали глубоко внутрь страны», «были делом частной инициативы отдельных вожаков», «отсюда полная распыленность и бессвязность действий татарских отрядов», чьи действия «не были рассчитаны на совершение крупных операций» (там же, 158) (70).
В целом же если сравнить различные подходы к этой теме, то, начиная с В.Д. Смирнова, творчество историков можно разделить на два направления. Первое основано на убеждении, что Крым с 1470-х гг. был послушным вассалом Турции. Сторонники второго утверждают, что политика ханов имела две тенденции: связанную с вассальными отношениями и — наоборот — вытекавшую из стремления крымчан к самостоятельности, т. е. антитурецкую (подробнее см.: Греков И.Б., 1979, 302).
Автор этих строк склоняется ко второй точке зрения, считая, что ее необходимо лишь дополнить следующим замечанием.
Определение политики Крыма по отношению к Турции на протяжении сколько-нибудь значительного периода вообще невозможно, если мы хотим достичь при этом достаточной степени обобщения. Относительно же войн и дипломатии каждого отдельно взятого хана нужно привлекать к исследованию не только эти внешние проявления его политики, но и социально-экономическое и международное положение ханства в этот период и, более того, такие данные, как личные качества хана, султана, царя и т. д., направление их личной политики, степень поддержки правителей широкими массами и феодалами. Мог играть важную роль в крымской политике и такой малозаметный фактор, как малолетство султана (1640-е гг.) и т. п.
Таким образом, истина, как это часто бывает, лежит посредине двух упомянутых историографических направлений.
Крым нельзя считать ни послушным исполнителем воли султана, ни постоянным врагом стамбульского сюзерена, стремящимся к свободе. Он выступал в роли то первого, то второго — целиком в зависимости от конкретных условий.
Подобный, не вполне обычный вывод можно сделать, лишь принимая во внимание уникальное географическое, демографическое, социально-экономическое и политическое положение ханства.
Это не означает, что следует игнорировать общие положения науки, например, о сложном, двойственном характере политики вообще всех восточных стран, от Крыма до Японии. Ведь политика эта вела как к войнам агрессивным, диктовавшимся интересами феодалов, так и к чисто оборонительным, «порожденным начавшимся колониальным натиском Запада» (Ким Г.Ф., 1987, 12).
Бесспорно, что при всей своей «стопроцентной агрессивности» Крым не приобрел в рассматриваемый период ни пяди земли, несмотря на слабую защищенность и даже незаселенность ряда территорий Северного Причерноморья.
Напротив, именно в эти века все более усиливается натиск на крымчан их соседей, особенно христианских, где уже тогда всячески «раздувались антимусульманские страсти» (Усманов М.А., 1985, 182). Готовились не простые набеги, а та тотальная ликвидация ханства, что получила выражение в конце XVII в., когда Москва откровенно выдвинула ультиматум о полном выселении крымского населения в Анатолию и передаче безлюдного (!) полуострова русским (см. ниже).
До этого было еще далеко, но и за много десятков лет татары смогли провидеть такой исход русской политики. И абсолютно прав советский ученый, который пришел к выводу, что войны Крымского ханства были лишь следствием «острого конфликта, который продолжал углубляться по мере продвижения русских границ на юг» (Флоря Б.Н., 1979, 71), т. е. в целом порождались безудержной московской агрессивной экспансией.
Вполне точен вывод и другого ученого (которого также тяжело заподозрить в стремлении «оправдать» внешнюю политику мусульман), согласно которому для татар и турок войны с целью ослабления русских были «отнюдь не самоцель, а лишь способ выравнивания сил между Москвой и Варшавой, средство поддержания равновесия между ними» (Греков И.Б., 1979, 311).
Другими словами, Крым в своей политике придерживался общеевропейской теории «баланса», столь характерной именно для XVII — XVIII вв.
«Поминки»
Если войн с татарами, многочисленными, умелыми, дисциплинированными воинами, соседи по возможности старались избежать, то и союз с ними ценился весьма высоко как в Европе, так и в Азии.
Лучшим же средством гарантировать себе мир с Крымом и даже его поддержку с давних времен считались ежегодные подарки («поминки» — по русской терминологии). Тема «поминков» вообще сложна и научно также мало разработана.
Довольно часто сам термин этот трактуется как «дань», хотя точнее было бы характеризовать его как «откуп», отчисляемый татарам их соседями, предпочитающими экономическое разрешение проблем военному или просто не имеющими возможности противостоять военной угрозе силой.
Но была у «поминков» и еще одна немаловажная функция. Хан получал их на том условии, что выступит против врагов плательщика в качестве его союзника.
Так, русские платили хану за поход на Литву, и татары честно исполняли свой долг. «И ныне за тебя день и ночь сечемся и помогаем», — доносил крымский бей Халил Василию III (Сыроечковский В.Е., 1940, 49). Но бывала такая помощь и чисто демонстративной — с целью выклянчить «поминки» за мнимые услуги — так, бей Аппак писал ханскому сыну Алпаку, обиженному отсутствием «поминков»: «И ты бы хотя один месяц короля повоевал, посмотрел бы еси, что бы тебе великий князь прислал» (там же).
«Поминки» использовались и как средство наказания татар даже за мелкие промахи (скажем, Байраша-бея лишили их за то, что он поленился проводить московских послов до Перекопа). Более серьезная сфера применения их — на переговорах, когда русские послы получали инструкцию отказывать в «поминках» тем членам дивана, которые будут противиться московским предложениям.
Существовали и дани, правда незначительные, которые можно рассматривать как прямое наследие владычества Золотой Орды над Русью, — городовые и посошные налоги, впрочем, и их можно причислить к «поминкам».
Размер «поминков» менялся слабо, проявляя некоторую тенденцию к росту. Так, в 1614 г. Москва должна была уплатить 7,3 тыс. руб., а в 1640-х — уже 12 тыс. Тем не менее московские князья и не помышляли отказаться платить этот откуп:
слишком велика была опасность неминуемого татарского вторжения, которого внутренне опасалась и Турция (см. ниже). Ведь общее число ханского воинства вместе с ордами могло в случае необходимости достичь и 100, и более тысяч. И 10 в среднем тысяч было недорого за такую силу.
Приведем в качестве примера диалог между будущим султаном Селимом I и его визирем. На вопрос первого, кто самый опасный из врагов Турции, вельможа ответил, что это могучая Персия.
«Нет, — возразил Селим, — врешь, ты ошибаешься: я больше всего опасаюсь татар, потому что если они пустятся, то в один день сделают пяти-шестидневную дорогу; а если побегут, то таким же образом мчатся. Особенно важно то, что их лошадям не нужно ни подков, ни гвоздей, ни фуража; когда они встречают глубокие реки, то не дожидаются, как наши войска, лодок. Пища их, как и самое тело, невелика; а что они не хлопочут о комфорте, это только доказывает их силу» (Смирнов В.Д., 1887, 381 — 382).
Продолжение следует...
Предыдущие части:
Крым — опытное поле Истории. "Исторические судьбы крымских татар". Главы из книги (1)
(2) Раннее средневековье
(3) Крымское ханство доосманского периода
(4) Крымский народ при Османах. Татарская экономика XV - XVII вв.
(5) Социальный и политический облик татарского населения Крыма
Автор: Валерий Евгеньевич ВОЗГРИН родился в 1939 году в г. Симферополе, в 1957 г. окончил Евпаторийскую мореходную школу, после чего до 1962 г. работал матросом, затем боцманом на судах дальнего плавания Черноморского государственного морского пароходства.
В 1967 г. защитил диплом на Историческом факультете Ленинградского государственного университета. С 1970 г. — старший, затем ведущий научный сотрудник Ленинградского отделения Института истории АН СССР.
В 1977 г. защитил кандидатскую диссертацию «Русско-датские отношения в 1697–1714 гг.». В 1988 г. присвоено учёное звание старшего научного сотрудника. В 1989 г. защитил докторскую диссертацию «Россия и европейские страны в годы Северной войны (история дипломатических отношений в 1697–1710 гг.)». В 1991 г. избран членом Королевской Датской Академии наук.
С 1998 г. — директор Научно-исследовательского центра «Меншиковский институт» (СПб.). С 2006 г. — доцент, затем профессор кафедры истории нового и новейшего времени Санкт-Петербургского государственного университета.
Оглавление:
Введение
I. Из глубины веков / Средневековое заблуждение / Древние насельники крыма / Тавры / Киммерийцы / Скифы
II. Встреча цивилизаций / Греки / Сарматы / Готы / Римляне
III. Раннее средневековье / Гунны / Хазары и мадьяры / Печенеги и половцы / Русские / Венецианцы и генуэзцы / Татары
IV. Крымское ханство доосманского периода / Первые десятилетия / Захват Крыма турками
V. Крымский народ при османах / Татарская экономика XV - XVII вв / Социальный и политический облик татарского населения Крыма / Зависимость ханства от Турции
VI. Крым в XVI - середине XVII в. / Мухаммед-Гирей (1515 - 1523) / Сеадет-Гирей и новое ослабление Крыма / Политика Девлет-Гирея I и его преемников / Духовный мир эпохи
VII. Крым и Запорожье в XVII в. / Сходства и различия / Ислам-Гирей и Богдан Хмельницкий / Крым и Московское государство на исходе XVII в.
VIII. Крым в эпоху Девлет-Гирея II / Крымско-украинские отношения в 1690-х гг. / Крым и Швеция / Девлет-Гирей и Кантемир
IX. Походы Миниха, Ласси, Долгорукого / Крым накануне вторжения / Русские в Крыму / Дипломатия и внутренняя политика Крым-Гирея
X. Аннексия / Завоевание крыма / "Независимый" Крым / Шагин-Гирей / Присоединение / Передел земли / Новая эксплуатация / Начало колонизации
XI. Крым во второй турецкой войне и после нее / "Греческий проект" / Подготовка Россией войны / Война 1787 - 1791 гг. / Первый исход / "Комиссия для разбора споров..." / Поземельный вопрос в первой половине XIX в. / Экономика первой половины XIX в.
XII. Национальная политика царизма в первой половине XIX в.
XIII. Крымская война / Предыстория войны / Накануне / Начало войны / Татары в годы войны
XIV. Второй исход / Причины эмиграции 1850 - 1860 гг. / После войны
XV. Отмена крепостного права и развитие капиталистических отношений во второй половине XIX - начале XX в. / Пути экономического развития / Предпосылки антитатарской политики / Вакуфный вопрос / Новая эмиграция / Нарастание революционного движения / 1905 год
XVI. Эпоха столыпинских реформ / Рост культурной изоляции татар / Новое в системе просвещения / Политические результаты реформ
XVII. Революция 1917 г. / "Затишье" перед бурей / Февральская революция / Октябрьский переворот
XVIII. Гражданская война / Начало репрессий / Массовый террор / Советская Социалистическая Республика Таврида / Немецкая оккупация / Англо-французская интервенция / "Второе пришествие" Советской власти / Деникинщина / Врангель
Источник: http://www.cidct.org.ua/ru/publications/Vozgrin/index.html
Книга, написанная известным ученым, доктором исторических наук В.Е. Возгриным, рассказывает об исторических судьбах крымских татар. Это первая в нашей стране работа, в которой на широком историческом фоне прослежена судьба крымских татар как нации, так и в рамках самостоятельного государства.
Редактор Ю.О. Гнатовский. Оформление художника Е.А. Ильина. Художественный редактор Г.М. Чеховский. Технический редактор Л.В. Барышева. Корректор Т.М. Шпиленко
Москва «Мысль», 1992
